Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Семьдесят пять, — поправил Мартин.

— Н-но! — крикнул Лацо Каштану.

Все смотрели ему вслед, пока он рысью не скрылся за поворотом; потом двинулись в путь, уложив Мартина на носилки.

Издали дом лесной конторы казался вымершим. Привязав Каштана к изгороди, Лацо развернул попону и набросил ему на потную спину. В стороне, на газоне, загорала в купальнике пани Бородачова. Она лежала на животе, упершись локтями в землю, а подбородком на руки, и читала. Время от времени почесывала ногу ногой, подняв их пятками вверх. Лацо подошел к ней.

— Дома пан инженер?

Она, прищурившись, смерила его взглядом от шляпы до желтых, с дырчатым узором, штиблет. Ветерок перевернул страницы в книжке.

— Ну вот, из-за вас я потеряла страницу. Муж болен, — сказала она.

— Проклятье, — Лацо вытер пятерней мокрое лицо. — Надо, чтоб инженер сейчас же поехал на Рагулю.

Она заметила, что рубашка у него насквозь мокрая. Он стоял перед ней, широко расставив ноги, бронзовотелый, в шляпе, и громко дышал. Увидела лошадь за изгородью — Каштан весь блестел от пота. В ноздри Бородачовой шибануло едким, острым запахом: мужского и конского пота.

— Ну и пахнет от этой лошади.

— Еще бы.

— Что это вы такой мокрый?

— Попробуйте галопом от самой Рагули, да без седла… Одним духом домчался. И мне нужна машина.

Она встала, поправила бретельки лифчика.

— А что случилось?

— Змея одного парня ужалила, — сказал Лацо, запуская глаза ей за лифчик. — Почти три часа прошло. Пока «скорая» туда доберется да пока до больницы довезут, может быть поздно.

Она подняла брови, глаза ее расширились. Наконец-то хоть что-то волнующее! Хоть небольшое событие посреди невыносимой скуки. Она пошла по газону впереди Лацо — ногти на босых ногах покрыты лаком… Лацо следовал за ней и смотрел, как у нее при ходьбе двигаются бока. Она вдруг круто обернулась, он чуть не налетел на нее.

— Но у мужа жар! Бухгалтер уехал, и все служащие разъехались на воскресенье. И на лесопилке никого нет. Что будем делать? Лучше я вызову «скорую».

— А вы сами не можете поехать? — Лацо просто не в состоянии был оторвать взгляд от ее груди.

Она это знала: он стоял совсем близко, от него пахло потом и древесным углем. Она же смотрела ему в лицо; он облизал языком верхнюю губу. Сам мокрый как мышь, а губы пересохли. Огромные руки висят вдоль тела и легонько вздрагивают.

— У меня нет шоферских прав, — ответила Бородачова. — И я боюсь по горной дороге…

«Сразу же запишусь в школу шоферов», — мелькнуло у нее в голове, — хоть так вырвусь из этой пустыни…»

Рубашка Лацо расстегнута до пояса и видна буйная черная поросль на груди. «Прямо зверь», — подумала Бородачова. Она не хотела этого, но чувствовала, как напрягается ее грудь. Словно растет… Женщина сжала голые плечи, круто повернулась и быстро пошла в дом, бросив:

— Подождите здесь.

Через открытое окно Лацо слышал разговор между нею и мужем. Она говорила: тридцать восемь и девять, что за глупости, еще воспаление легких схватишь! Я просто не пущу тебя!

Звякнул рычажок устаревшего телефонного аппарата.

— Что такое, телефон молчит! Господи, с каких пор нас отключают по воскресеньям?

Но инженер Бородач, бледный до желтизны, небритый, с лихорадочно блестевшими глазами, уже выходил из комнаты, не обращая внимания на протесты жены.

— Попытайся еще. Дозвонишься — скажи, пускай шлют доктора на Рагулю, да не забыли бы сыворотку.

Лацо Татар распахнул перед ним двери гаража. Потом смотрел, как «татра» выезжает на дорогу. Мотор еще не разогрелся, стрелял; за машиной тянулся густой синий хвост, медленно расплываясь в сторону леса.

Лацо в нерешительности побрел к дому. Бородачова вышла к нему, по-прежнему в купальнике. Могла накинуть легкое платье, но осталась в купальнике. Закурила, и ему предложила сигарету. Спичек у него не оказалось, но прикурить она ему не дала — протянула коробок.

— Спасибо, — хрипло сказал он, не сводя глаз с ее груди.

— Не за что, — ответила она. — Мой муж рехнулся.

Он шагнул вперед. Дважды разжал пальцы опущенных рук, словно их сводила судорога. От него разило потом и запахом сгоревшего дерева; это заглушало запах сигарет.

— Ну, вам пора, — глуховато выговорила она.

Его взгляд бесстыдно скользнул вниз: бока, загорелые ляжки, узенькая полоска светлой кожи под самой кромкой трусиков, ноги, красный лак на ногтях. Он повернулся и пошел прочь. Она смотрела ему вслед: он подошел к ручью, положил в траву сигарету, и, опустившись на колени, напился. Потом отвязал лошадь, разбежался, пал ей на спину лицом вниз, словно прыгал через планку. Оглянулся на женщину; та передернула плечами и вошла в дом.

Поставила кофейник на электроплитку. Видела в окно: Татар едет шагом, беспрестанно оглядываясь. Чашка выпала у нее из рук, разбилась о плиты пола. Бородачова уставилась на осколки у своих ног; потом снова посмотрела в окно. Тот все еще едет шагом, в зубах сигарета. Поводья в правой руке, левой уперся в круп лошади: все время оглядывается.

Наконец скрылся за поворотом. На полу валяются осколки чашки. Бородачова отошла, навзничь легла на кушетку. Крепко зажмурилась: абсолютная тишина. На столике дымится кофе, но ей расхотелось. Она лежала, раскинув руки, слушала тишину, знала — еще немного, и в ушах у нее зазвенит непрерывно, тоненько. Глубокая тишина, какая может оглушить человека только в таком вот безнадежном лесном безлюдье.

11

Серая плоскость туч, протянувшихся от горизонта до горизонта, срезала вершины Минчола и Рагули. Из туч сыпал мелкий, частый, упорный дождик, вроде измороси. Чепуховый дождик, а лицо и одежду мочит, как настоящий ливень. Такой осклизлый день, когда тебе все противно, в том числе работа. Черенок лопаты мокрый; тяжелый прорезиненный плащ защищает от воды снаружи, зато потеешь под ним, как ломовая лошадь. В такой день самое лучшее — запить обед огненной водой, забраться на койку, и чтоб приснилось что-нибудь хорошенькое: ярмарка, где все карусели — твои, девчонки или олень с развесистыми рогами будто вышел из лесу как некое видение, и прямо тебе под выстрел.

Грузовик вывалил щебень, а стал разворачиваться — забуксовал на глине. Казалось уже, придется звать на помощь Хацара с трактором; но все-таки наконец, промокнув насквозь, ребята его вытолкали.

Лацо глянул в расплакавшееся небо.

— Все, шабаш, — сказал он. — Мы не черные рабы.

Инструменты бросили где попало. Кто здесь, на краю света, утянет кирку или вилы для щебня? Кое-кто забился в кабину грузовика, остальные влезли в кузов.

— Ннооо! — крикнул Лацо.

Грузовик, дребезжа и