Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

В полной тишине стало слышно, как Лацо на мгновенье затаил дыхание.

— Он и с Фазулей говорил, когда Фазуля зашел в трактир телячьей колбасы купить, — заметил Габор.

— Чепуха. Фазули там тогда не было, — возразил Учитель.

— С Фазулей он не говорил, — Кисс на своей верхней койке перевернулся на бок. — Фазуля приходил не в ту, а в следующую субботу.

— А Мартин с ним разговаривал? — спросил Хацар.

— Конечно, разговаривал. Спрашивал еще про адвентистов — что они, против соединения церкви и государства? А Фазуля сказал, что адвентисты против алкоголя и табака. А Мартин на это, что вообще-то адвентисты — американская религия.

По крыше тихонько шелестел дождик, словно сотни колибри топотали там своими лапками. За стеной в стойле изредка брякала цепь — Каштан отгонял мух.

— И вы думаете, что Мартин… — Голос у Кисса вдруг охрип, пришлось откашляться.

Все долго молчали.

— Ничего мы не думаем, — вымолвил наконец Лацо, употребив множественное число.

— Арестовали-то этих двух в аккурат, когда Мартин в больнице, — сказал Гержак и лежа попробовал пальцем заткнуть дырку от выпавшего сучка в койке над собой.

— Что за глупость? — Учитель приподнялся на локте. — Зачем его-то припутываешь? Что у Мартина общего с этим делом?

— Надеемся, ничего. Я-то был бы рад, если б он не имел с этим ничего общего. Только вспомнил я сейчас, как тогда, в первый раз, ему понравился трактир. Он еще наклонился к тебе и сказал: отличное местечко. Жаль, если аризуют… И глядь — это самое и случилось.

— Послушайте, перестаньте разводить панику! — рассердился Учитель. — Вот так и начинается, когда кому-то что-то пришивают без единого доказательства! Так, может, и до тюрьмы людей доводят, понятно? Стоит двум кумушкам выдумать бог весть что — и готово!

В озадаченном молчании все ждали, что скажет шеф. Сейчас было очень важно, что скажет Татар. Он мог одним словом перечеркнуть весь разговор, и всем стало бы легче. Но Лацо по-прежнему лежал на спине, раскинув ноги, и молчал. Только дыхание его стало как будто глубже.

— Ничего я не выдумал, — после долгой паузы заговорил Гержак, и чувствовалось, что ему неприятно. — Я передал только то, что слышал собственными ушами.

— Ну и что? Что ему трактира жалко — это мог бы сказать любой из нас. И был бы прав.

— Конечно! — присоединился Кисс к Учителю. — Никто не поверит, чтоб Мартин…

— А почему Мартин упорно не хотел рассказывать, что он в тюрьме сидел? — с, обычной неторопливостью задал вопрос Хацар. — Мы все рассказали, что у кого за душой в прошлом, только о нем до сих пор ничего не знаем. К чему такие таемнощи?[79]

— Факт. Человек с белыми руками появляется откуда ни возьмись и хочет работать в лесу, — сказал Габор Браконьер.

— Я тоже в свое время пришел с белыми руками. И даже в белом воротничке, — заметил Учитель.

— Но ты заранее договорился насчет работы. А почему он ни о чем не договаривался?

— Или договаривался, а притворился, будто нет? Может, он давно обо всем договорился с Бородачом? — предположил Гержак.

— Тпрууу! Бородач — наш человек, — возмутился Ондрей. — А то стал бы он нам пиво возить! Мог ведь сказать, отвяжитесь вы от меня с вашим пивом, пускай грузовики вам возят. А он что делает? Слова не скажет, берет ящик пива в свой автомобиль, недавно обивку порвал, гвоздик торчал из ящика…

— А с другой стороны — чего это он повез Мартина в больницу, хотя у самого температура? — пошатнулся в своих убеждениях Кисс. — Мигом из постели вылез и повез. С такой температурой!

— Да как у тебя язык-то повернулся! Он бы кого угодно повез, не только Мартина. Насколько я знаю пана инженера Бородача, он и тебя бы повез! Хоть цыгана! — Ондрей повысил голос в справедливом негодовании.

— Я не цыган, — обиделся Кисс.

— Этого никто не говорит. Это я просто к примеру. Сказал только, будь ты хоть цыганом, он и тебя бы повез.

— Да не цыган я, черт! — крикнул Кисс, сел на своей койке, свесив ноги.

— Это я знаю, — стал его успокаивать Ондрей. — Но ты только представь, что ты цыган, просто для примеру…

— Никакой я не цыган, Иисусе Христе! — Кисс спрыгнул на пол. — Старый козел! Это твоя мать, может, цыганкой была!

— Не была, хам! Она была порядочная женщина, а вовсе не какая-нибудь, понятно?! — Ондрей тоже встал, замахал руками, на горле его, состоящем, казалось, из одних жил, острый кадык заходил ходуном. — Как была молодая, несла раз корзинку клубники для князя Гогенлоэ Теодора Рихарда, и князь Гогенлоэ так ее уважал, что пробыла она у него в гостях до утра!

— Ну, теперь пошло. — Учитель махнул Киссу.

— Не будь ты такой старый и глупый, я б тебя двинул! — кричал побледневший Кисс. — А моя мама не уважаемая была? Может, такая она была, как те, что в стогу ночуют? У нас две горницы было, осел подзаборный! Две горницы и камора!

— Да ведь и вас-то было как мышей, одиннадцать душ! — орал Ондрей.

— А, дьявол! — взревел Лацо так, что у него свалилась с головы шляпа. — Я вам обоим пасть заткну! Раз и навсегда!

Ондрей Чепурко, шлепая по дощатому полу большими босыми ступнями, трясущейся рукой набил фарфоровую трубочку.

— Этакий козел! — бормотал он, старательно раскуривая ее. — Ты еще соплями подпирался, а я уже валил лес под Муранем!

Кисс вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали.

— Когда я для землемеров этот… тригометр ставил, тебя батька еще в мошонке носил! — крикнул ему вслед Ондрей, и тотчас в закрытую дверь снаружи стукнулась шишка, брошенная с огромной силой.

Но когда Габор, не вставая с койки, выглянул в окно, то увидел: Кисс с ожесточенным видом мочится на корни тонкой ели, и дождик поливает его лысину, просвечивающую сквозь поредевшие волосы.

— Ладно, ложись, брось дурака валять, а то я тебя дооправды[80] стукну. — И Хацар пошарил рукой по своей койке.

Вернулся успокоившийся Кисс, молча взобрался на свою верхнюю койку.

На полке тикал будильник. Каштан в стойле побрякивал цепью. Из угла уже донесся чей-то храп.

— Слышь, а на что, собственно, Дереш дом-то строил? — тихо спросил Габор своего соседа Гержака. — Откуда лес-то взял, когда нынче каждый кубик стерегут в оба? Дом строить — это, поди, влетает в копеечку…

— Да ведь они ради дома все ломили как лошади. Ты только на его старуху погляди — говорят, на пятнадцать кило похудела. И детишки у него прямо бздинки, я сам видел — а таскали камни для фундамента,