Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Скажите спасибо, что я в штатском. Где вы были в субботу три недели назад, между шестнадцатью и двадцатью часами?

— Пан поручик, бог свидетель, я честный человек…

— Тем легче вам рассказать, где вы были и что делали.

— Я порядочный гражданин нашей освобожденной словацкой республики, которая под руководством справедливой Глинковской словацкой людовой…

— Я спрашиваю: где вы были?

Толстяк посмотрел ему прямо в лицо своими большими глазами — их темная радужная оболочка, казалось, окрашивала даже белки.

— Где я мог быть? В этом самом городе, где теперь лечусь от тяжкого заболевания.

— Не изменяет ли вам память? По-моему, вы были в Липтовском Святом Микулаше. Угощали там полтрактира, а потом удалились, не заплатив.

— Пан капитан, есть у вас совесть? Это с моей-то комплекцией? Неужели не видите, что я на краю инфаркта?

— Были вы в Микулаше или нет?

— Нет, ей-богу, меня сейчас удар хватит. Ведь вы разговариваете со старым добряком! Сколько денег уплатил я за других, из одной только любви к людям! Спросите моего соседа по койке, как я однажды заплатил за его начальника, строителя из лесного ведомства, да еще подарил ему особый карандаш, уникальный, так сказать, вещь разнообразного назначения! Вот спросите-ка соседа об этом строителе, Татар его фамилия!

— Где вы работаете?

— Был коммивояжером… работал с мылом, духами и резиновыми изделиями для мужчин…

— А сейчас чем зарабатываете?

— Ну… время от времени… продолжаю ту же коммерцию…

— Точнее, вы перекупщик. Между прочим: вы не еврей?

— Как бог свят!

— Но среди ваших предков были цыгане.

— Да мой отец был управляющим у графа Палффи, упокой господи его душу!

— Признаете ли вы, что в ту субботу, в Микулаше, наев и напив на пятьсот крон с лишним, вы скрылись?

— Пан инспектор! — Толстяк умоляюще сложил руки. — Istenem, istenem![81] У меня уже приступ печени! Мой сосед подтвердит, что тот день я провел в городе, где и ныне нахожусь на излечении…

Он бросился в палату, вытащил Мартина из постели.

— Спаси меня, приятель! — успел он быстро шепнуть Мартину — за полуоткрытой дверью слушал тот человек.

— Ваше имя? — спросил Мартина полицейский; Мартин ответил. — Где работаете?

— На Рагуле.

— Кем?

— Рабочим.

Допрашивающий посмотрел ему в лицо, потом на руки.

— А до этого?

— Рабочим.

— Где вы были в субботу три недели назад между шестнадцатью и двадцатью часами?

— Со мной, в здешнем ресторане «Магура», ведь я же вам говорил, — зачастил толстяк прежде, чем допрашивающий успел ему помешать.

— Я не вас спрашиваю! — досадливо оборвал его полицейский.

В вытаращенных глазах толстяка Мартин разглядел как бы умоляюще сложенные руки. Больничное белье в голубую полоску сближает людей. Цирроз печени, кто знает, долго ли еще этому человеку жить… А к допрашивающим Мартин никогда не питал симпатии.

— Он весь вечер провел со мной, — сказал он.

— Вы уверены? Есть при вас документ, удостоверяющий вашу личность?

Мартин опешил.

— Ну… Может, не надо сейчас?

— Надо.

Мартин нерешительным шагом вернулся в палату за своей рабочей книжкой; полицейский сравнил ее данные с тем, что он уже записал в свой блокнот.

— Почему вы сказали, что и раньше были рабочим, когда на самом деле вы были служащим? И даже в Праге! Да ведь вы там и родились!

Мартин молчал.

— Ваш отец был чех?

— Мать была словачка.

— Как вы вообще здесь оказались? И когда?

— Когда Словакия стала независимой, мне захотелось вернуться на родину матери.

— Но отметки о работе у вас только с нынешней весны.

— Я потерял прежнюю книжку.

На лице допрашивающего мелькнуло сомнение.

— Придется вам дать показания под протокол. — Он вернул книжку — Мартину. — И предупреждаю: остерегайтесь давать ложные показания. — Он повел взглядом в сторону толстяка. — А вы не воображайте, что отделались! — уходя, крикнул он тому.

— Никогда я этого не забуду, приятель, — оставшись наедине с Мартином, толстяк так крепко сжал ему руку, что тот чуть не вскрикнул. — Спас ты меня, никогда я этого не забуду!

— Тебя-то я, может, и спас, — задумчиво отозвался Мартин.

Место истого словака в Глинковских рядах!

Никому нас не сломить, нам неведом страх…ах…ах… —

выводил за окном героический баритон, возвращая Мартина к реальности сегодняшнего воскресенья.

Постучавшись, вошла молодая женщина. Мартин так и онемел: Юлика Ткачова! Смущенно огляделась, направилась к койке Мартина.

— Проходила мимо — у приятельницы была… Ну и вспомнила, что вы тут… — торопливо проговорила она и села на самый краешек стула.

— Вы не думайте, я к родителям ездила, — добавила она, как бы оправдываясь.

— Да я ничего и не думаю, — ответил Мартин.

На Юлике была блузка цвета свежевыпавшего снега — так отбелило ее летнее горное солнце на берегах Рагульки. И синяя саржевая юбка. Она обхватила руками колени, в том месте, к которому устремился взгляд Мартина.

— Два дня у наших побыла, теперь возвращаюсь. — Юлика убрала руки с голых коленей, неуверенно откинула левую на спинку стула, но это выглядело как-то нарочито; тогда она опустила левую руку на колени, правой начала обмахиваться плетеной сумочкой.

Репродуктор за окном орал песню, которая призывала «едиными рядами христиан словацкую республику крепить».

Юлика вытащила нарядный кружевной платочек, вытерла шею.

— Жарко до чего, — сказала.

— Ну, что новенького у ваших? — спросил Мартин.

Она смерила его подозрительным взглядом. Мартин успел утратить краски здорового человека — опять он выглядел почти так, как тогда, когда впервые появился в доме лесника.

— Вы говорите «что у ваших», а сами думаете об Альжбете. Не писала ли. Права я?

— Ничуть… — В первый раз Мартину захотелось, чтоб радиопенье стало еще громче: он чувствовал, как прислушиваются к их разговору соседи.

— Писала; один только раз, пару строк. Она уже не в театре. — Юлика, машинально поворачивая на пальце обручальное кольцо, казалось, не замечала вопроса в глазах Мартина. — Да что Альжбета… Вечно хотела чего-то не такого, как девчонки в нашей деревне. Гордость семьи… Она еще ребенком в фильме играла. Снимали как-то у нас этот… фольклор, она и понравилась режиссеру, он ее Елизаветой Английской звал — что, мол, поделывает наша маленькая плясунья, наша принцессочка?

Юлика все быстрее вертела кольцо на пальце.

— В фильме она танцевала «Мельница, мельница», а еще он поручил ей выносить из деревни чучело Смерти!

Мартин улегся поудобнее.

— А вы что играли в этом фильме?

— А я с другими девочками бежала с горы, вроде хотим пристать к процессии. И потом я-то шла в самом хвосте. Впереди шла Альжбета и несла Смерть.

Юлика перестала вертеть кольцо, огляделась по сторонам.

— Вы не поверите, до чего я рада посидеть… как только