Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Попросту говоря, я пишу, наперед глубоко продумав сюжет, — продолжал лесник. — Сначала, так сказать, продумываю все до самых корней. А я, черт возьми, умею доходить до корней! — Он повысил голос и невольно глянул на окна.

Затем энергичными мазками он начал выводить на холсте дверной проем, обрамляющий портрет.

— Сидите, матушка! — крикнул он опять и допил бутылку.

Дверной проем начал выступать на холсте рельефной рамкой.

Теперь Мартин был уверен: в среднем окне чуть заметно колыхнулась занавеска.

Лесник пошел к речке за второй бутылкой пива, по дороге пристально всматриваясь в среднее окно. Но тут с заднего дворика донеслось оживленное кудахтанье: вероятно, Юлика вышла подсыпать курам зерна.

Ткач снова энергично взялся за кисть. Мартин докуривал вторую сигарету, собираясь уходить.

— Что вы делаете?! — вдруг удивленно воскликнул он: на коленях у старухи — на холсте — появились оленьи рога.

— А чего ей сидеть просто так? Пускай держит что-нибудь! Она ведь мать лесника, — Ткач пробормотал это почти нечленораздельно; он держал в зубах маленькую кисть для тонкой отделки. — Если б эта картина висела ка какой-нибудь выставке, что, впрочем, ерунда, потому что я еще не умею писать как следует… Маменька, сидите, солнце в глаза, ну и что такого, теперь как раз то, что нужно! Так если б, допустим, эту картину повесили в выставочном зале, на раме ее была бы прибита латунная дощечка: «Мать лесника». Почему же ей в таком разе и не держать на коленях оленьи рога? — Последние слова Ткач уже выкрикнул, затылок его побагровел.

Он бросил обе кисти в расписную кружку у ног, отдуваясь, вытер ладонью потный лоб.

— Нравится? — с оттенком угрозы спросил он.

Мартин вращательным движением каблука старательно загасил окурок в траве.

— По-моему, вам следует побольше ходить в лес. Для вдохновения.

Лесник выкатил глаза. Челюсти его задвигались, блеснул на солнце пузырек слюны между губ. Но слов он не находил.

— Пока, — сказал Мартин и двинулся прочь.

Проходя мимо дома, поздоровался со старухой — та не ответила. Сидела, застыв, как кукла, только беззвучно сама с собой разговаривала. Ткач все еще стоял, слегка расставив руки, как бы в оцепенении, и смотрел в спину Мартину. Когда тот скрылся за косогором, лесник словно очнулся, пошел к речке, крикнув:

— Сидите, маменька, не шевелитесь!

Однако, тут же отбросив мысль о пиве, он обогнул дом, остановился за углом и осторожно выглянул — как мальчишка, играющий в прятки. Затем в три прыжка перебежал за сарай. Задышал глубоко: на заднем дворике, спиной к нему, стояла Юлика. Она стояла, опустив руки, совершенно неподвижная, и смотрела вслед уходящему Мартину. Фигура его все уменьшалась, удаляясь по дороге в гору. Вот он обернулся, помахал рукой. Юлика подняла руку, тоже помахала — замедленным движением разочарованности. Мартин уходил все дальше. Неровности дороги срезали ему ноги по колено, потом скрыли по пояс, вот уже только плечи видны да голова; он обернулся в последний раз и исчез. Рука Юлики бессильно упала.

Ткач в те же три прыжка выбежал из-за сарая к дому. Зачем-то, проходя вдоль торцовой стены, он все прикладывал широкую ладонь к теплой от солнца штукатурке. Про пиво совсем забыл, вернулся к мольберту.

— Можете встать, маменька, — прохрипел он, и лицо его пылало, как медная сковорода. — Портрет готов.

14

Складным ножом Гержак отрезал три ломтя сала, аккуратно уложил их на куске хлеба, накрыв тонкими кружочками лука. После чего удобно прислонился спиной к дереву, согнув ногу в колене.

— Должен сказать, Бородачка мне всегда немножко напоминала эту стервь Этельку Гуттманн-Эстергази; это да.

— Только графиня никогда бы не бросила своего графа, — с негодованием возразил Ондрей Чепурко. — Точно какая-то шлендра…

— Если женщина ушла от мужа, это еще не значит, что она шлендра. Откуда мы знаем, что там между ними было, — отозвался Учитель, запивая пивом, прямо из бутылки, ломти фиолетового кольраби.

— Как только позвонил ему тесть, мол, не вернулась ли Иоланка под Рагулю, коли уже два дня не приходит домой ночевать — Бородач вскочил в машину и на всех парах рванул в Братиславу…

— Откуда ты это знаешь? — спросил Учитель взволнованного Кисса.

— От шофера грузовика. Бородач пулей вылетел на него из-за поворота, едва об его капот не расплющился. Гнал как сумасшедший. Еще пуще, чем тогда с Мартином в больницу.

Все невольно глянули на Мартина, который не принимал участия в разговоре; он казался им непривычно озадаченным.

— Чего толку было гнать, когда в те поры дамочка-то уже давно в Будапеште находилась, — сказал Хацар.

На прядку волос, вылезшую сквозь дырку в его шапочке, спустился с ветки паук; Хацар, как ни странно, почувствовал это и точным щелчком, не глядя, сбил.

— Ну, в Будапеште она не останется. Шофер говорил, она в Америку нацелилась. То-то разгуляется там, уж янки ей скучать не дадут! — Гержак любовно нарезал куски хлеба и сала. Кружочки лука все время падали в мох, но Гержак, вместо того, чтобы просто сунуть их в рот, всякий раз терпеливо укладывал на хлеб с салом. — Знавал я такого зажравшегося американца. Как подымались на Ломницкий пик — потел да ругался, все-то у него «пиг» да «годдэм»[83], зато вечером от него весь бар ходуном ходил. А уж наши словачки — как раз в его вкусе! Говорит: эти восточные дикарки о’кей, кровь еще не испорчена бензином, как дашь сотню километров в шевроле — ноги у них сами собой раздвигаются, юй-у!..

— Это к Иоланке не относится. На это Бородачке начхать! — неожиданно изрек Лацо.

— Почему не относится? — возразил Кисс. — Дамочка кровь с молоком, что ей тут, в лесу, с красными ногтями-то, что могло ее тут радовать, может, сова лесная или гундосый Адольфек? А там ее мужики завертят ой-ой, я и представить боюсь!

Кисс покачал кудрявой головой и причмокнул.

— Чего им ее вертеть? — возмущенно встал Лацо. — Не хотелось ей жить с человеком, которого из братиславских господ сошвырнули на край света, вот и все. А теперь будьте любезны дожевать, пора на работу.

— А Кисс-то между прочим прав. — Гержак подобрал с земли последний упавший кружок лука и, поскольку хлеб уже весь был съеден, широким жестом отбросил его прочь. — Говорят, за ней американец приезжал, с которым она зналась еще до того, как за Бородача вышла.

— Вы прямо деревенские кумушки, пора бы уж и перестать, — сказал Учитель, уходя к рабочему месту.

Мартин с Киссом и Ондреем разбрасывали щебень по готовому участку, там, где