Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

утром землю утрамбовал Каштан, запряженный в тяжелый каток. Старый Чепурко трудился степенно и размеренно, как машина. Поддев полные вилы щебня, который навалил вдоль дороги грузовик, Ондрей широким взмахом разбрасывал его спокойно, ловко, так, что новая порция точно, без промежутков ложилась за предыдущей.

— Говорят, Фазулиха уезжает из Орешанки. — Через полчаса дед выпрямил одеревеневшую спину и оперся на вилы. Похлопал по карманам искривленными пальцами, раскурил свою фарфоровую трубочку, которая с рассвета до ночи торчала у него во рту; старик вынимал ее только на ночь.

— Что ты мне-то рассказываешь, — прервал работу и Кисс, — когда ты эту новость от меня же и услышал?

— Не тебе рассказываю, а Мартину, — возразил Ондрей. — Он в больнице был и многого не знает.

— О Фазуле-адвентисте он знает, — заявил Кисс, словно Мартина тут и не было. — Но вот чего Мартин не знает, так это то, что хуже дело у Дерешки, которая после Строителя осталась.

— Что значит после? — спросил Мартин. — Овдовела, что ли?

— Нет, но как бы и овдовела. Может, даже хуже, — быстро ответил Кисс, чтобы Ондрей не успел перехватить его информацию. — Мужа ее в концлагерь упекли — так мясник Эгри боится теперь ей даже кусок мяса продать.

— В какой концлагерь? — опешил Мартин.

— В Илавский.

— Ты главного не сказал, — Чепурко укоризненно ткнул в сторону Кисса мундштуком трубки. — Что от всего этого у нее в ноге жила воспалилась! Рассказываешь, так рассказывай как следует или уж дай мне рассказать!

— Это факт, — согласился Кисс. — В ноге у нее воспалилась жила. Четверо ребятишек на шее, работать не может, а больничных не получает.

— Ничего, соседи позаботятся, а то какие же это соседи, — предположил Ондрей.

— Соседям скоро надоест столько ртов подкармливать.

— А Дереш тоже мог бы поосторожнее с оружием-то…

— Уж не поверил ли ты, что такой лопух с оружием дело имел?! — вскипел Кисс.

Мартин пошел к брошенным вилам. Оглянулся — но те двое уже принялись за работу, похожие на косарей в поле, — неторопливо, размеренно и внимательно делали они свое дело. В кармане Мартин нащупал бумажный шарик — бланк неотосланного денежного перевода; выбросил подальше. Взялся за вилы. Разбросал несколько порций щебня; встревожился, подумал — незаметно поднял смятую бумажку. Те двое ничего не видели.

Солнце уже скатилось до седловины под Минчолом, когда снизу, из долины, донеслось старательное, словно бы сердитое тарахтенье «татры». Лацо собирался как раз подбросить полено в огонь, но теперь обвел взглядом товарищей и положил полено на место. Полями шляпы кивнул Габору; Браконьер стащил с вертела насаженный кусок свежей дичинки. Понес мясо — сначала по тропинке к бараку, потом дальше, по готовому участку дороги, в сторону Рагули. Он шел обычной своей расхлябанной походкой, одно плечо чуть повыше другого. Вскоре он вернулся, неся половину колбасы. С невинным видом разрезал на восемь порций, насадил эти толстые кольца на вертел так, чтобы между ними оставались промежутки.

Колбаса как раз зажарилась дочерна, приняв форму морских звезд, когда машина подъехала к бараку. Лацо поднялся и неторопливо пошел навстречу приезжим. Из машины вылез Бородач, он едва ответил на приветствие. Из другой дверцы подрывник вытащил коробку с запальниками и несколько кругов бикфордова шнура. Лацо зашел в барак и вышел с ключами от склада; инженер прогуливался по готовой дороге вперед и назад, не поднимая глаза от земли, словно искал что-то. При виде Лацо он прервал свою прогулку и двинулся к костру. Издали увидел вертел с колбасой; не дойдя до костра, вернулся на дорогу, прошелся по ней вверх. Лацо за ним. Инженер остановился, и тут Лацо охватила ярость на Габора: на мелком песке, нанесенном на дорогу, он, точно так же, как и Бородач, увидел каплю крови, натекшую из оттаявшего мяса. Лацо плотнее надвинул шляпу. Проклятый Габор: старый браконьер, и вдруг такой промах!

Инженер сделал несколько шагов: второе красное пятнышко. Их взгляды встретились; только в глазах Бородача не было ни следа приязни.

— Ну-с, теперь я жду достойного объяснения: скажите, что у кого-то носом шла кровь!

Лацо молчал.

Подошли остальные; Габор с подозрительным рвением помогал подрывнику убирать коробки в склад. В Бородаче будто разом проснулись забытые инстинкты лесного человека. Не спрашивая больше ни о чем, он, опустив голову, со свирепым видом охотничьего пса, прошел по дороге и остановился точно там, где надо было свернуть к их тайному леднику. Раздвинул куст бузины: протоптанная тропинка. Татаровцы смотрели, ошеломленные. Бородач подозвал их холодным и неторопливым жестом.

— Извольте следовать за мной, господа! — В таком обращении заключался зловещий намек на дальнейшее. — Прошу открыть!

Ондрей Чепурко стоял как свеча, руки чуть ли не по швам — в одной он держал свою трубочку. Может, точно такую позу принимал он, когда сам Герберт Рудольф Гогенлоэ, катаясь по лесу в коляске, приказывал ему убрать с дороги только что поваленное дерево.

Из тайника, набитого почерневшим снегом, пахнуло холодом. Инженер нагнулся: два зайца, изрядный окорок, недавно опытной рукой разделанная туша косули. Связка тонкой проволоки, круг проволоки потолще — укреплять силки.

— Я старался по возможности улучшить ваш быт, на многое закрыл глаза в вашу пользу, — заговорил Бородач, когда все гуськом вернулись следом за ним к бараку. За его последним словом зияло отсутствие обращения «друзья», столь обычного прежде; они уже не были друзьями. Никому не пришло в голову предложить Бородачу, как прежде, чашку кофе, пригласить в барак или к костру… — И я полагал, что мы с вами сотрудники. Однако сотрудничество предполагает обоюдное доверие. Вы же все это время оставляли меня в дураках. Ладно, приму это к сведению. Мы можем работать рядом и по-другому. Кто из вас ловит дичь таким свинским образом?

Все молчали. Смотрели в стороны.

— Несмотря на все, я считаю вас мужчинами. Ну, как?

В глубокой тишине откуда-то из большой дали долетел жалобный крик красношейки. Тяжелее всего был для татаровцев не допрос: самым тяжелым было то, что меньше всего на свете они хотели обидеть именно Бородача. Но как убедить его в этом сейчас?

— Я бы подумал на Габора. Но я могу ведь и ошибиться, — продолжал инженер.

Лацо Татар беспомощно сжал и снова разжал кулаки. Чепурко все стоял, вытянувшись в струнку, только беззвучно шептал что-то пересохшими губами, и не сводил с Габора своих честных испуганных глаз.

— Ну как, найдется среди вас хоть один, в ком жива хотя бы честь браконьера, или мне думать, что все вы засранцы? За исключением Мартина. Эта косуля поймана, по крайней мере, неделю назад; Мартин тогда лежал в больнице.

Красношейка закричала немного ближе.

— Силки