Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Удивился, увидев около карусели Кисса. Двинулся было к нему, да раздумал и остановился на полдороге. Кисс был занят разговором и Мартина не видел.

— Да сходи, выпей пивка, жарища-то какая, а я пока за тебя поработаю! — уговаривал Кисс мускулистого детину в бело-голубой майке. — Ничего не бойся, ты и кроны не потеряешь, Кисс-бачи в жизни никого и на грош не обжулил!

Детина в майке отрывал билетики из книжечки, запрокидывая голову — иначе он ничего не видел, потому что слишком низко на глаза надвинул бумажный козырек от солнца с надписью «X Всесокольский слет», — и ничего не отвечал.

— Да войди же ты в положение бывшего коллеги по профессии! — хватал его Кисс за волосатое предплечье с вытатуированной русалкой. — Видишь ведь, я не жулик, вот, черным по белому написано!

Кисс вытащил из заднего кармана брюк пропотевший бумажник, а из него — многократно сложенный, еле держащийся на сгибах, документ: разрешение заниматься частным предпринимательством.

— Бумажку-то эту я им не отдал, приятель, сказал — потерял, мол, идите вы в задницу или убейте меня, нету и все. Когда-нибудь она мне еще пригодится, заруби это себе на носу, приятель, еще как пригодится-то!

У качелей двое мальчишек страстно заспорили по важному техническому вопросу.

— А вот и перевернутся! — кричал один, в новых шнурованных ботинках, видимо, сберегавшихся для торжественного обновления на сегодняшней ярмарке.

— Не могут они перевернуться, там шпиндель! Дерьмо качели, если на них полного оборота не сделаешь! — еще громче кричал другой, в американском стетсоне; шляпа с завернутыми полями была ему велика и сползала на уши.

— А спорим, перевернутся! — кричал мальчишка в новых ботинках, от надсады у него посинело тоненькое горло.

— Да это допотопная развалина, лопух ты! — Второй начал уже поталкивать своего оппонента, и заморская шляпа съехала ему на самые глаза.

— Это что же, по-вашему, развалина, а, паршивцы?! — распалился вдруг Кисс. — Ну-ка, подержи! — Он снял пиджак, кинул его карусельщику, выволок из лодки качелей парнишку, который уже заплатил, и сам вскочил на его место. Раскачался мощными приседаниями. Посетители ярмарки смекнули — здесь что-то происходит, столпились вокруг. Кисс яростно работал ногами, взлетал все выше и выше, мелочь сыпалась у него из карманов и звякала о доски, мальчишки кидались подбирать. Последнее энергичное усилие — зрители затаили дыхание: лодка застыла в кульминационной точке. Кисс, крепко вцепившийся в тросы, повис вниз головой, как летучая мышь; из жилетного кармана выскользнул последний полтинник, звякнул в тормозную колодку. Казалось, лодка расположилась там навек — но вот она медленно, по сантиметру, перевесилась на другую сторону. У зрителей вырвался одобрительный крик, со всех сторон затрещали стихийные аплодисменты. Кисс профессиональными движениями колен очень быстро погасил раскачивание лодки и выскочил.

— Ну что, шут гороховый, дерьмо качели или нет? — Мановением руки Кисс великодушно отверг мелочь, собранную ребятишками в стетсоновскую шляпу.

— Ты пойми, друг, ведь я скоро год как расстался с ремеслом. — Кисс забрал свой пиджак у детины в майке, любовно обнимая взглядом пеструю суету вокруг качелей, оживленную мешаниной из трех видов ярмарочной музыки. — Видишь сам, я специалист, не какое-нибудь бревно вроде, к примеру, Петера Крикавы, который спокойно смотрел, как дюжина поденщиков-цыган уселась на одну сторону цепной карусели, чтоб веселей было дурачиться! О том, что существует такая штука, как центробежная сила, осел Крикава узнал только, когда у него отбирали лицензию. А цыгане услышали об этой силе уже только в больнице: карусель так ловко опрокинулась, что все они свалились в ресторанный садик, прямо людям к пиву, на столы и скамейки, накрепко врытые в землю; а один плюхнулся прямо в Горнад, чуть не утоп. Такой массовой доставки поломанных костей и ребер с тех пор не видала больница в Попраде!

Тут Кисс перевел дух, готовясь к последнему натиску.

— Знай же, приятель, что с тобой честный человек говорит! Знай! — Он вынул пятидесятикронную бумажку. — На́ тебе полсотни, и давай мне всю книжечку. А теперь дуй в пивную, да можешь не торопиться: пока сто человек на карусели покатаются, много воды утечет. И не думай, что стану брать с них по целой кроне, словно какой-нибудь мошенник цыган: Матей Кисс, когда он своим делом занят, в жизни ничего подобного себе не позволит… А ну-ка, слезай с качелей! — Кисс бросился к мальчишке, который вознамерился покачаться на даровщинку, вытащил его за шиворот из лодки, хлопнул билетной книжечкой по ладони. — Гони полтинник, или проваливай!

Детина в майке двинулся в пивную — бумажный козырек на самых глазах, очертания вытатуированной русалки терялись в черной шерсти на предплечье. Девчушки с огромными бантами из американской тафты, с липкими от сладостей руками и рожицами, лизали розовую сахарную вату. Мальчишки у тира восхищались искусной стрельбой солдат словацкой армии, приехавших на побывку. Деревенские нотабли и важные гости из других мест незаметно, задами, пробирались к трактиру, по-прежнему, несмотря на существование аризатора, слывущему как заведение Эстер Лебовичовой. А разгорячившийся Кисс-бачи звучным голосом зазывал желающих покататься на цепной карусели и без перерыва ставил две единственные пластинки с чешскими песенками «Белая акация, как мне горько жить» и «Сыграй на балалайке», поднимал тормозную колоду под качелями и беспощадно отгонял пронырливых мальчишек.

Мартин догнал детину в майке, когда тот уже поднимался по пяти каменным ступеням в пивную.

— Вам ведь границы нипочем, правда? Вы ведь и в Моравии бываете со своей каруселью?

— А в чем дело? — смерил его детина взглядом. Мартин отвел его в сторону.

— Не могли бы вы сделать доброе дело? Отошлите эти деньги из первой же моравской деревни за пределами Словакии!

Владелец карусели непонимающе уставился на пачку сотенных бумажек.

— Да вы под газом, завтра, поди, пожалеете…

— Я знаю, что делаю, — возразил Мартин.

— Слушайте, приятель — а вы не боитесь, я ведь могу и не отправить денежки-то?

— Адресат — старая, одинокая и больная женщина: ее единственного сына убили немцы. Не поверю, чтоб вы смогли обокрасть ее. В нужде люди должны помогать друг другу…

— Но это — бланк словацкой почты.

— Я даю вам его только для адреса. Заполните там другой, протекторатный, а фамилию отправителя укажите какую угодно.

Владелец карусели, качая головой, сунул деньги в карман.

— Спасибо вам!

Мартин отошел. Оглянулся — из пивной вышла женщина. Споткнулась на нижней ступеньке, словно ноги ее не держат. Мартин вспыхнул: Юлика. Пробравшись через толпу, догнал ее, взял за локоть. Юлика вытаращила на него заплаканные глаза; вырвала руку, бросилась прочь. Но она знала — Мартин не даст ей уйти; отбежав немного, замедлила шаг, вытерла лицо платочком. Левая щека у нее все еще была красная, и Мартину показалось, что он