Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Возвращенец с Волыни.

— Ясно. Почему уехали оттуда?

Хацар обвел товарищей быстрым, упрямым взглядом.

— Почему, почему: перестало там нравиться. Это уж мое дело.

— Конечно. Но мы спрашиваем вас именно об этом.

Хацар увидел скорпиона в песке, поскорей раздавил его ногой.

— А я вообще не люблю долго на одном месте торчать. Волынь отошла к русским, я и уехал, — произнес он с некоторой неуверенностью в тоне.

— Значит, уже после того, как поляки проиграли войну. Вы служили в польской армии? — вытянув руку, словно был дальнозорок, старший полицейский любовно со всех сторон осматривал гриб.

— Нет. Чехов не заставляли.

— Стало быть, вы чех?

— Да, но волынский, черт возьми! — Хацар опять стал наливаться кровью. — Целый год уже работаю для Словакии, значит, здешний я!

Старший с усиками нашел еще грибок.

— Подведем-ка итоги: поломка трактора означает задержку всего строительства, так? — обратился он к Хацару, словно тот был бригадиром.

— А как же. — Хацар самодовольно подтянул штаны. — Понимаете вы, что это такое — корчевать вручную? Это я еще не говорю об укатывании щебня! — Хацар быстро вживался в роль старшого. — Мы ведь эту сволочь вместо катка пускали. Выходило даже лучше, чем у Каштана с катком. К тому же и лошадиных яблок не оставляет…

— Гусеничный трактор — дорогая машина; насколько я знаю, он не предназначен для укатывания щебня. Не могла ли поломка произойти из-за неправильного применения машины?

Хацар огляделся по сторонам.

— Ну, я уж, факт, не знаю, может, я в сумасшедшем доме? Когда трактор выдергивает пни и рвется как жеребец на привязи, это ему ничего, а как гуляет по ровной дорожке, будто барышня по променаду — тут-то и угробится?

Полицейские двинулись к своему автомобилю.

— Вы скажете Бородачу? Чтоб нам не трюхаться туда на Каштане? — спросил их Лацо.

— Будьте уверены, приятель, — усмехнулся старший — усмехнулся в первый раз за все время, зато многозначительно.

Перед тем, как сесть в машину, он еще отвел в сторону Хацара, спросил, понизив голос:

— Значит, поляки разрешили вам перебраться в Словакию? Или, точнее — немецкие оккупационные власти?

— А я никому не докладывался, что еду в Словакию.

Полицейские сели в машину; тот, что с усиками, опустил стекло, выглянул:

— Старайтесь, ребята, чтоб нам поскорее извлечь выгоду из злополучного бурелома!

— Ну, брат, натрепал ты под завязку! — сказал Лацо Хацару, когда машина скрылась из виду. — То по целым неделям пасть не раскрываешь, а как приехали фараоны вынюхивать, треплешь языком, будто премию тебе за это дадут. Какое им дело до трактора? А теперь вот записали тебя. И Гержака.

Хацар развел руками; у него опять начали краснеть уши. Злое слово рвалось с языка, но он только сковырнул носком сапога мухомор у дороги и вслед отошедшему Лацо сделал жест, означающий предложение поцеловать его в…

17

Наконец все было готово к буксировке трактора. Гержак в женском фартучке вышел из барака, обе руки в муке. Шофер вел ревущий грузовик на первой скорости, натягивая трос.

— Можно? — высунувшись из кабины, крикнул он назад.

— Валяй! — ответил Хацар: сквозь семь дырок в его шапочке торчали волосы.

Грузовик дернул, пошел быстрее; двинулся на тросе и трактор.

Татаровцы вздохнули. Паскудное дело — корчевать пни вручную. И потом: когда ты прокладываешь дорогу в лесу с помощью кирки да лопаты — ты просто землекоп. А когда у тебя тяжелый гусеничный трактор, — это уже строительство.

— Не сожрите мои кнедлики, дьяволы! Я их сорок штук навалял, сорок — моих! — орал Хацар; лязг гусениц заглушал его голос, для верности он поднял четыре пальца.

Возвращаясь из Орешанки, татаровцы нарвали полмешка поздних слив, и сегодня ранним утром Гержак замесил огромную кучу теста; однако приготовить к вечеру три сотни кнедликов — с этим не справился бы даже шеф-повар братиславского «Карлтона».

— Дивлюсь я, как он еще о жратве думать может. — Ондрей хлопнул изуродованной рукой по районной газете.

Газету оставил им шофер грузовика, и сообщения в ней были тревожными.

«Подрывные большевистские элементы снова пытаются мутить воду… Незаконное укрывательство оружия… Первый «невинный» шаг по ложному пути: пактирование с лютеранами… Суровая, но заслуженная кара недругам Словацкого государства… Опасный путь крестьянина Дереша из Орешанки: от отрицания бога к государственной измене, в итоге — Илава… Лютеранин Фазуля — его сообщник…»

Татаровцы почти не разговаривали за работой. Сложенная газета торчала из кармана Лацо, притягивая их молчаливое любопытство. В минуты передышки они по очереди брали газету, хотя уже чуть ли не наизусть запомнили грозное сообщение. В полдень газета торчала из кармана Учителя, затем — Гержака. И только уже под самый вечер Ондрей Чепурко подложил ее в свои ботинки, промокшие на мокрой траве после сильного ливня, прошедшего во второй половине дня.

Вечером Гержак отсчитал и отложил в сторону сорок кнедликов со сливами — для Хацара. Остальные бросил в котел с кипящей водой (в этом же котле иногда кипятили белье). Но разговор не завязывался даже теперь. Наконец Кисс подошел к Лацо:

— Не идут у меня из головы эти ищейки. Чего им от нас было надо?..

Лацо чистил свои парадные штиблеты и молчал.

— Кнедлики со сливами… Не можете вы от меня требовать, чтоб я их ел, — проговорил Габор и вышел на воздух.

Это было всем понятно: душа браконьера, охотника на медведей… Можно ли ожидать, чтоб кнедликами питались волки или рыси?

Из нового, гораздо дальше расположенного ледника Габор вынес кусок мяса. Напрасно его уговаривали, что делать новый тайник бессмысленно: если Бородач захочет, приведет собаку, а собака все равно и новый учует. В том-то и дело, братики, возражал Габор, что Бородач не приведет собаку. Разве кто-нибудь опять настучит. А если поступит донос, что еще останется делать старику, как не явиться сюда и устроить нам родео?

От груды кнедликов на столе поднимался пар, как в бане. Учителю, чтоб видеть свою тарелку, пришлось снять запотевшие очки. Габор, обойдя стол, показал Мартину кусок сырого мяса:

— Не олененок, не заяц и не кролик. Это свиной окорок, который мы купили у Эстер Лебовичовой…

— Почему… Мне-то что за дело? — побледнел Мартин.

— Один раз тебе до этого было дело. Не хочется мне опять угощаться мясом за сто крон.

— Это неправда! — стукнул Мартин по столу. — Не я на вас донес!

— А кто?

— Лесник Ткач! — Мартин готов был проглотить эти слова в тот самый миг, как они у него вырвались — да поздно.

Гержак, свистнув, откинулся на спинку стула. Все перестали есть. Лацо снял шляпу и положил ее на стол. Этого не случалось с самой