Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

уж как-нибудь достраивать дорогу без него… Да поймите же вы, ради бога, говорю им, тысячи кубометров древесины под угрозой гибели, людей в этом медвежьем углу мало, все норовят карьеру делать, в города лезут, что такое восемь человек для горной дороги, каждый на вес золота, а вы забираете вдобавок тракториста, у нас в конторе — единственный гусеничный трактор! «А вы отдаете себе отчет в том, что Германия ведет войну? — Они мне на это. — Уклонение от службы в германской армии равняется дезертирству. Если этот парень получит всего лишь концлагерь — можете считать, что ему посчастливилось…»

Лацо стоял, будто прирос к месту, только опущенные руки его беспомощно дважды дернулись.

Потом Бородач завел свою малолитражку; ничего больше не сказал. Но прежде, чем уехать, помахал ребятам, и его печальное лицо вдруг выразило чувство содружества, свойственного людям, которые оказались на одном корабле в заминированных водах…

Лацо дал сигнал прервать работу, созвал всех к погасшему костру.

— Ну вот что — с нас хватит. Так дальше работать нельзя. Когда-нибудь надо внести ясность, и ясность будет внесена! Габор! Кто знал про Хацара? Кому ты рассказывал, как ты с ним повстречался?

Габор с волнением взъерошил свою рыжую гриву.

— Учителю, Ондрею… — он перечислял, загибая пальцы и всем телом поворачиваясь к названным. — Да, еще Мартину! Это когда мы как-то к девкам шли. Он меня спросил, отчего это у Хацара такой странный выговор.

— Ондрей месяцами отсюда не двигается. За Учителя я ручаюсь, — сказал Лацо иссушенным голосом.

Все сидели вокруг остывшего кострища. Огонь не горел, и круг смахивал на трибунал. Будто судят того, по чьей вине остался не занятым один чурбачок.

— Вспомни все, что ты рассказал Мартину, — потребовал Лацо, и оттого, что он так говорил в присутствии самого Мартина, у старого Ондрея будто онемела макушка.

— Я ему рассказывал… рассказал, как шел как-то вечером по Магуре. — Габор, сосредотачиваясь, морщил низкий лоб. — Налегке шел, с одним дробовиком. У самой границы дело было. Иду это просто так, даже охотиться не собирался. Вдруг неподалеку что-то шевельнулось, я и бацнул на всякий случай, и слышу — мужик заорал. У меня — ни кровинки в лице, так я и сказал Мартину. Скажи, Мартин, говорил я тебе или не говорил, что у меня ни кровинки в лице не осталось?

Мартин словно не слышал. Он смотрел не на Габора, он пристально уставился на пустой чурбачок, на котором обычно сидел Хацар.

— А место было вовсе не подходящее, чтоб там человеку оказаться. Зверь мог себе устроить берлогу в такой чаще, а человек никогда. Все-таки я своим ремеслом добрых четверть века занимаюсь, первого оленя своей рукой добыл, когда мне четырнадцать стукнуло, это я, вместо того чтоб сидеть на уроке закона божьего, по следам оленя шел. Я вам хоть вслепую, хоть ночью, нюхом найду место, где бы мог оказаться человек, а в том месте мог торчать разве тот, кто с луны свалился. Кто не знал, что уже перешел границу, да повалился куда попало в мох и заснул…

— Что ты ему дальше рассказывал? — перебил Габора Лацо. — Что ты еще рассказал Мартину?

Все смотрели кто куда — в землю, на струйку золы, поднятую ветром, на ползущую жужелицу, и только один Габор смотрел прямо в лицо Мартину.

— Дальше я ему рассказал, что в парня этого угодила дробь и что он орал. Часть дроби попала в деревья, в орешник, но кое-что попало и в парня: парень, который орал там, и был Хацар.

— Что ты еще говорил Мартину? — сказал Лацо.

— Я ему говорил, что… Ясное дело, я ему говорил. В тот раз, как мы в Орешанку шли, и Мартин меня спросил, с чего это у Хацара такой странный выговор.

— Но что ты ему сказал, о черт! — Лацо начал терять терпение.

— Я то ему сказал, что сейчас же спросил Хацара, какие места у него пострадали. То есть не Хацара, а того парня под кустами. Я тогда еще и понятия не имел, что это наш Хацар.

Лацо только глубоко вздохнул и задержал дыхание; но на сей раз ничего не сказал.

— Осмотрел я его всего и тут константировал, что у него не задет ни один жизненно важный орган. А я пуще всего боялся, как бы у него не был задет какой-нибудь жизненный орган: недаром я четверть века занимаюсь своим ремеслом. Это чтоб, к примеру, бабы не захотели больше с ним дело иметь. Но, к счастью, такой беды не случилось. Я константировал, что больше всего дроби у него в заднице, как, слава богу, лежал он задницей кверху. Несколько дробинок в ляжках, немного в спине и только две в шее сзади. Ну, отвел я его к себе домой и всю дробь выковырял ножом. Всю, кроме тех двух в шее, эти я не трогал, как бы артерию не перерезать. Тогда он был совсем не такой толстый, скорей наоборот. А это большая разница, братцы, выковыривать дробь из сала или промежду артериями. Они в нем по сей день сидят.

— О чем тебя спрашивал Мартин, — выдавил Лацо сквозь зубы.

— Он спросил, с чего это у Хацара такой странный выговор? Это когда мы в Орешанку шли, к Лебовичихе.

— А ты что?

До сих пор Габор все время смотрел исключительно на Мартина, как бы проверяя по его лицу точность своих показаний; но теперь он перевел твердый взгляд на Лацо.

— Я сказал: это потому, что Хацар волынский чех и за эти годы многое перезабыл. Когда я всадил ему дробь в задницу, это он как раз возвращался на родную родину. Только Чехию тем временем Гитлер слопал, вот Хацар и сказал себе: не полезу же я немчуре в пасть, дьяволам кровожадным, еще нахлобучат мне на башку каску да пошлют убивать французских парней, и все только по той причине, что мой папаша ума рехнулся и, чтоб не потерять хату с полем, к немцам пристал, чтоб ему за это на том поле собачьи говяшки выросли! Вот и ушел Хацар от своего папаши, да по дороге в Словакию завернул, где и был встречен стрельбой в задницу…

— Довольно, — сказал Лацо. — Только вот еще: вспомни хорошенько, Габор, не говорил ли ты об этом кому-нибудь еще? Может, в Орешанке, когда пьяный был? Может, лютеранину Фазуле или Дерешу, которых потом забрали и засадили?

— Никогда и никому! — торжественно выпрямился Габор. — Есть вещи, которые касаются только нашей бригады, и об этих вещах не говорят, хотя бы я и был такой