Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

вокруг все больше и больше разводится свинства. Свинства от гардистов и свинства от немцев. Думаю, эти винтовки — не единственные, попрятанные по всей Словакии. И никакому свинству до неба не дорасти. Когда-нибудь перехлестнет через край, и тогда заговорят эти винтовки, хочет того Кисс или нет. Только тогда он захочет, в этом я уверен.

— Но у нас теперь новое учение о христианском национальном сообществе, — провоцировал Учитель Татара. — Строится будущее Словакии на тысячу лет, плечом к плечу с тысячелетним рейхом. Очищают тело нации от болячек, чтобы цвела она, счастливая и здоровая. — Учитель прихлопнул у себя на рукаве муху, хотя она вовсе его не беспокоила. — Откуда тебе знать, может, то, что сегодня тебе кажется плохим, и есть самое лучшее для будущего?

— Кто не курва, тот это точно распознает. Все хорошо или плохо только для настоящего; а кто молотит языком про будущее, только прикрывает этим какую-нибудь пакость. Я от своих винтовок не откажусь, пойми ты наконец, черт!

В той стороне, где высился Минчол, в тишине пролаяла лисица.

— Все это хорошо, но что нам делать с Мартином? — вздохнул Гержак.

— А может, попросить Бородача убрать его? На тот случай если он сам не уберется? — Ондрею удалось наконец сформулировать мысль, которая созревала в нем в течение всего разговора.

— Попал пальцем в небо. Да один только угробленный трактор заменить, и то добрых двадцать парней понадобится… Хацара загребли, а ты хочешь, чтоб Бородач еще одного уволил, когда мы не сможем даже толком объяснить за что! — развел руками Кисс.

Лисица в дальнем лесу завыла — точно как собака на луну.

Лацо встал. Тысячекратно мятая шляпа сама собой надвинулась ему на брови: опять это был разбойник, каким его все знали.

— С Мартином надо что-то делать, — угрюмо проговорил он и посмотрел наверх; месяц начал окрашиваться в кровавый цвет.

18

За елями внизу, еще довольно далеко, поблескивало зеленое око небольшого пруда перед первыми домишками Орешанки. Только теперь, после трехчасовой ходьбы, почти у цели, Мартину явилась мысль: зачем, собственно, я сюда иду? Инерция привычки?

Над лесом парил в воздухе хищник. Каким-то образом его полет подчеркивал тишину, объявшую край. Орел? Сокол или ястреб? Габор бы сразу распознал…

Мартин сел на пень у дороги — отдохнуть.

Мы больше не хотим работать с тобой. Хотя мы ничего не можем доказать, мы тебе уже не доверяем. Лацо говорит мало, но то, что он скажет, звучит почему-то непререкаемо.

Над долиной неподвижно висели прозрачные испарения. Над первым орешанским домиком прямо вверх поднималась струйка дыма. Расплывалась только на большой высоте. У Мартина было хорошее зрение: три еле заметных голубых пятнышка там, вдалеке — это глиняные кружки, сохнущие на кольях плетня. Солнце немного переместилось по безоблачному небу, заиграли на воде золотистые блестки, вроде солнечных зайчиков, которые мальчишки пускают в глаза; Мартин чуть-чуть отвернул голову.

Молчание у костра. Вместо баек про графиню Гуттманн-Эстергази — тишина, тяжелая, как каменная глыба.

С земли наискось вверх полетела паутинка бабьего лета; Мартин хотел поймать ее — не дотянулся. Ласточки и стайки воробьев унесли с собой летнее оживление; остался умиротворяющий покой, словно природа немного обессилела. Покой или покорность судьбе?

Блики на пруду погасли, солнце теперь ослепительно зажгло окно домика с алой геранью в горшочке. На тропках, протоптанных скотиной, словно выведенных по линейке, тут и там белели козы. Тишина была пропитана запахами леса, увядающей травы и горных ручьев.

Собирай свои манатки и чеши отсюда. Но — куда? Привыкаешь ведь к месту, срастаешься с ним. Не со всяким; но есть места, с которыми срастаешься до боли в сердце…

Что-то мелькнуло за деревьями: женское платье. Уединение нарушено; Мартин поднялся, пошел. Судя по фигуре, женщина была молода; она шла, склонив голову, пересекла его дорогу. Удивился: Розита! В руке она держала гриб.

— Привет, Яношик! — Розита подняла подбритые брови, глянула на дорожку за его спиной. — А где же все?

— Не знаю. — Мартин сказал правду. — Может, придут позднее.

Ярко-красный свежий лак на ногтях, в руке пахучий гриб и горящая сигарета. Как-то все это не согласовывалось. И ведь по субботним вечерам и по воскресеньям в трактире Лебовичовой самый разгар…

— Как это ты оказалась в лесу? — спросил Мартин.

— А ты еще не знаешь, что нашей хозяйки уже нет?

Мартин так и прирос к месту.

— Да; вдруг что-то нашло на нее, собрала она два чемодана… С меня, говорит, хватит. Дура я, что ли, ждать, как овца, мясника с топором? Нет мне никакого интереса отправляться в гетто или в концлагерь. Ты, Ружа, веди пока дело вроде для Куличка; как вернусь через годик-другой, хочу найти свое заведение в таком же порядке, в каком его оставляю. Ну, девочки, да хранит вас тут ваш гойский господь бог! Поздно вечером приехала машина, Эстер уложила в нее свои чемоданчики и была такова.

Мартин несколько пришел в себя.

— У Лебовичихи нюх всегда был поострее, чем у ее единоверцев, которые бродят как привидения да ждут, что будет, — сказала Розита. — Куличок, видно, поднял тревогу, потому что нынче утром к нам заявился какой-то в штатском — ну, да ведь я узнаю сыщика с первого взгляда, хоть бы и в темноте! Так и вышло: тип этот все разнюхивает, что да как, с кем она водила знакомство, куда могла смыться… Кстати, если ваши явятся сегодня в полном составе, им, может, негде будет ночевать, — добавила она. — Ножик у тебя есть?

Он подал ей старый скаутский складной нож.

— Что за мужчина без ножа, правда? — улыбнулась Розита. — Порядочный ножичек, чего только не разрежет!

Розита разрезала гриб, он оказался червивым. Она далеко отбросила его не женским, мальчишеским замахом.

— Почему негде будет ночевать? — спросил Мартин.

— А в комнате расположился тот, который про Лебовичиху вынюхивает; может, и на ночь останется. — Поставив ногу на пень, Розита листом лопуха стерла грязь с пробковой подошвы; закачался на цепочке золотой старинный крестик. — Гривенник у тебя найдется? — Она высоко задрала юбку, монеткой подцепила чулок, укрепила в пряжке. Дунула дымом прямо в лицо Мартину. — Посидим немножко?

Мартин заколебался.

— Лучше вечером, — сказал он.

— За нами ведь уже не следит Эстер! — Розита взяла Мартина под руку. — Вечером! Почему всегда — после Лацо? Могу я хоть разик…

Где-то далеко, слабо, прогремел взрыв. Видно, бабахнули где-то в карьерах. Эхо перекатывалось со склона на склон. Хищная птица в небе встревожилась, изменила направление, скрылась за лесом.

— Лацо, может, и не придет, — сказал Мартин.

Странный грохот. Ведь по субботам в карьерах не