Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— А, Розита, много ли грибков нам принесла? — встретил ее управляющий.

— Все червивые оказались. Я их выбросила.

— Стало быть, зря ходила? — разочарованно протянул Куличок и украдкой глянул на ее красивые ноги.

Розита не ответила. Ушла в кухню, подняла крышку кастрюльки на плите — кипит ли вода.

Шимен вынес скрипчонку, стал громко настраивать. Затем отошел на свое, уже немножко вытоптанное местечко под панно «Кушайте на здоровье», твердо уперся ногами в пол и заиграл:

Под зеленой под ракитой

лежит Янечек убитый.

Кто убил, за что убил —

неизвестно…

Розита с чашкой кофе подсела к Юраю Питоняку. Перед этим, в кухне, управляющий сделал ей выговор. Розита свою вину признала и, чтоб искупить опоздание, теперь без долгих церемоний обняла Питоняка за шею.

— Кто верный твой, а кто — Иуда?! — выкрикнул Адольфек, с возмущенным видом хлебнув дареного пива. На его спутанных усах осела белоснежная пена, он ее не вытер.

Шимен пилил струны свеженаканифоленным смычком, музыка, забивая уши, заполнила трактир до последнего уголка.

Юрай Питоняк встал, поправил свой широкий пояс с бляхами; вместе с Розитой стал подниматься по лестнице. Каждая ступенька под их ногами скрипела по-своему.

В верхнем коридоре навстречу им попался человек; человек этот медленно спустился в ярко освещенную распивочную. Мартин с любопытством поднял на него глаза — и сердце у него остановилось: тот самый, который тогда, в больнице, допрашивал толстяка, соседа Мартина по койке… В один миг зудящая слабость охватила ноги — если б Мартин не сидел, они бы подкосились…

«Прочь отсюда! — мелькнуло в голове. — Во двор, перемахнуть через забор и сломя голову — в лес, подальше от Рагули…» Но сладковатая судорога в низу живота парализовала его. Он знал эту судорогу — она появлялась у него всегда, когда он смотрел в глубокую пропасть. А пропасть, раскрывшаяся перед ним в эту минуту, казалась бездонной; нет, этот человек явился сюда не только разыскивать скрывшуюся Эстер…

19

Подошел автобус, принял несколько пассажиров.

— До поворота к лесопилке, — ответил наконец Адольфек — шофер уже в третий раз спрашивал его, до какого места ему ехать.

— Вам бы надо двенадцатичасовым, — сказал шофер. — Мы сворачиваем раньше, на Клчаву.

Адольфек похлопал себя по карманам, в которых не было ни гроша. Остекленевшими глазами посмотрел поверх головы шофера куда-то в пустоту.

— Мы даром возить не можем, — сказал шофер.

Мартин встал со своего места, заплатил за Адольфека.

На остановке у перекрестка, где автобус сворачивал на Клчаву, Мартин вытащил Адольфека за руку. Шофер, сворачивая с асфальта на пыльный проселок, махнул. Мартину в знак привета.

Мартин и Адольфек пошли рядом, отнюдь не тяготясь молчанием. Ветер дул им в спину. Позади шуршали опадающие листья, обгоняли их, ложились на новый асфальт — немцы отремонтировали в Словакии много дорог на восток. Долина была пустынна; грузовики по воскресеньям не ездят, туристский сезон кончился. Придорожные кюветы были полны упавших, подсохших красных ягод рябины.

Мартин застегнулся до горла: ветер слегка холодил ему спину. Но была у него и другая причина зябнуть…

Временами ему удавалось не думать об этом. Мелькнула даже мысль — может, ничего этого и не было… Но потом он сообразил, что вчера вечером не был пьян: ясно и четко помнил он все подробности. Как тот человек вальяжно оперся локтями на стойку и завел разговор с Ружей — мол, как она думает, хороша ли будет погода погулять в лесу? «А вы подите гляньте на лестницу в погреб, где пан управляющий пиво качает, — ответила Ружа. — Если ступеньки сухие, погода будет хорошая. Когда они подпотевают, жди дождя», — объяснила она еще и поставила на стойку рюмку ликера. Грань рюмки нестерпимо сверкала, отражая свет керосиновой лампы. Сейчас Мартин как бы снова увидел это мерцающее, преломленное сверкание: доказательство, что все было на самом деле.

Шли уже около часу. Усталость сковывала ноги Мартина — усталость физическая и душевная. В комнатушке, где обычно ночевали татаровцы, он в эту ночь почти не сомкнул глаз. Странное ощущение — знать, что за тонкой перегородкой спит тот человек с таким миролюбивым видом запоздалого туриста — маленькое колесико машины, распоряжающейся свободой и даже жизнью людей…

Ветер намел к придорожному распятию небольшой сугроб опавших листьев.

— Посидим немного, — предложил Мартин.

Адольфек не сказал ни да, ни нет; просто сел рядом на цоколь креста, ладони положил на колени. Он был в одном своем тонком, потрепанном фрачишке, но как будто не ощущал холода. Под воротником у него странным образом зацепился окурок сигареты — как видно, с молчаливого согласия Куличка, не желающего сразу отменять прежние традиции, Адольфек переночевал прямо на скамье в распивочной. Но утром, когда Мартин уходил из трактира, Адольфек уже снова сидел за столом, неподвижный, с отсутствующей печальной душой.

А тот человек в штатском, который тогда в больнице допрашивал толстого соседа Мартина…

— С того-то все и началось…

Мартин даже испугался, выговорив это вслух. Но Адольфек, по-прежнему не снимая рук с колен, смотрел на верхушку рябины и молчал.

— С тех пор и начала затягиваться сеть…

Почему же его не забрали раньше, как того же Хацара?

Молчаливое соседство Адольфека как-то успокаивало Мартина.

— Странное дело, приятель. — Мартин снова заговорил вслух, проверяя безучастность Адольфека. — Неудача, случается, выбивает из равновесия; только катастрофа как бы снова возвращает к нему.

Но Адольфек не слышал; недвижимый, он смотрел, как ветром сбрасывает ягоды рябины — то одну, то сразу три… Красные шарики, гонимые ветром, подскочив раза два, покойно укладывались на землю.

Издали донесся шум мотора, из-за косогора вывернулся грузовик, накренившийся на повороте. Десятка два черных мундиров, в пять рядов…

Мы — Глинковская гарда, Словакия, вперед!

Отец наш Андрей Глинка, Сидор нас ведет…

Они распевали во все горло, ветер срывал слова с их губ; в однообразно румяных лицах — упоение быстрой ездой, объединяющее сознание силы, самонадеянная уверенность людей, перед которыми открыт весь мир.

Адольфек, просияв, смотрел на ровные ряды фуражек, пока грузовик не скрылся за поворотом. Мартин сбоку наблюдал за обросшим лицом сумасшедшего.

— Приговор — всегда в своем роде освобождение, понимаешь? Конец неизвестности. После него — уже только переходный отрезок жизни на ничейной полосе…

Мартин быстро приспособился к такому одностороннему диалогу: возможность говорить вслух приносила облегчение.

— Только жизнь-то — не завтра, жизнь — она сейчас. Еще ничего не происходит, дружище. Я могу, к примеру, напиться до немоты. Заказать, чтоб мне сыграли «Сизый сокол, улетай…». Или любиться с Розитой. Скажи, Адольфек, почему же мы ничего этого не делаем?..

Но