Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Может, все-таки не надо было так с Мартином-то, — заговорил он немного погодя. — Не затравили бы мы его, как волки ослабевшую овцу… Нейдет у меня из головы эта мысль!

— Кто это кого травил? — вскипел Лацо. — Валяй, дед, ступай помолись со святошами… Затравили! Услыхал Мартин правду о себе, ну и смотался. Видно, очень хорошо знал почему!

— А вещи тут оставил? — Ондрей на удивление быстро нашел возражение. — Все его вещички тут, чемодан под койкой.

— Может, завтра за ними явится. — Гержак покосился на свою трубку, которая плохо тянула.

— А заявление об уходе? Он бы должен заявить об этом Бородачу! — вставил Кисс.

— А где написано, что он завтра не заявит? — буркнул Лацо.

Опять стало тихо, только огонь гудел. Порой раздавался треск, проваливалось прогоревшее полено. Никому не хотелось смотреть на незанятый чурбачок Мартина — но он был там. Не заняты были еще два, но украдкой все посматривали именно на Мартинов.

По каменистой дороге зазвенели шаги. Лацо глянул на часы: знали — это возвращается Учитель. Только рановато что-то… Уже издали блеснули его очки, отражая пламя. Учитель не стал даже заходить в барак, свернул с дорожки напрямик к костру. Остановился перед полукругом товарищей — в коротком зимнем пальто, которое впервые взял сегодня из дому, в свежевыглаженных брюках, чисто выбритый — весь облик его нес с собой атмосферу лучших условий жизни там, внизу. Только синий его берет, как всегда прямо, сидел над бровями.

— Я был прав, а не вы! — даже не поздоровавшись, воскликнул он. — По дороге заходил я к Ткачу, разговаривал с Юликой… — Он с трудом переводил дух, и только сейчас татаровцы заметили, что на висках у него блестит пот. Учитель сел на свой чурбачок, расстегнул ворот рубашки освежиться. — Застал ее совершенно вне себя, и знаете, что она сказала? Это Ткач донес на нас инженеру. Вы обвиняете Мартина, а он ни в чем не виноват — это она мне выкрикнула с плачем…

— Как же это, собственного мужа выдала? — глухо проговорил Лацо.

— Говорит — ей уже все равно, — волнуясь, продолжал Учитель. — Может, вы догадаетесь, как там у них обстоят дела. — Он кивнул на сиротливый чурбачок Мартина. — И поймете наконец, почему тогда Мартин не мог сказать правды в глаза леснику!..

Все так и оцепенели, только в костре потрескивало среди растерянной тишины. Пять пар глаз приковывала к себе струйка пота на виске Учителя — так спешил он с этим известием, в гору, по ночному лесу.

— И еще я кое-что узнал. — Голос Учителя чуточку дрожал, и все же это был голос судьи. — Надеюсь, все вы настоящие мужчины, у нас ведь никогда не выносили сора из избы. И если кто вынесет его теперь, это может стоить места одному сравнительно порядочному человеку. По дороге домой ехал я вместе с этим человеком, он теперь служит в полиции. Но каким бы он ни был — мы с ним учились в школе и вместе воровали орехи у богатых крестьян. Ему известно дело Хацара; что его отец на Волыни заявил себя немцем, это Хацар сам выболтал на допросе. Для опытных работников госбезопасности вовсе не проблема запутать его — сами знаете, какой он порох.

Учитель с беспокойством обвел взглядом товарищей, но сразу успокоился: всегда ведь чувствуешь, когда тебе верят.

Татаровцы уже не смотрели в усталое лицо Учителя; они разглядывали раскаленные угли, свои заляпанные ботинки. Габор носком сапога приподнял один из камней, окаймлявших кострище; открылась колония белых муравьиных личинок, Габор опустил камень на место.

— Стыдно мне до слез, ребята, — заговорил наконец дед Ондрей. — Ведь я его тогда Иудой обозвал! То-то меня по ночам совесть грызла. Грызла она меня, как голодная крыса кость грызет, а я все-таки рта не раскрывал… Так бы и надавал себе теперь…

Кисс удивленно показал на барак — окно в нем осветилось желтым светом тусклой керосиновой лампы.

— Да ведь это может быть только… — Кисс встал, быстро пошел к бараку.

Он вернулся вместе с Мартином. Ондрей пошел им навстречу, но Лацо остался сидеть; остальные от растерянности тоже. По лицу Кисса они поняли, что он уже все рассказал Мартину. Это хорошо: избавил их от главной тяжести.

— Подсаживайся к нам, садись на свой чурбачок, — говорил на ходу Ондрей; он положил руку Мартину на плечо и не снимал ее, пока они не приблизились к костру.

— Есть хочешь? — спросил Гержак, как ни в чем не бывало.

Он уже собрался снять с вертела кусок обжаренной колбасы, но Мартин не был голоден.

Тишина была полна чувства облегчения и необходимости сказать что-то очень важное; все посмотрели на Лацо.

Тот обошел вокруг костра и протянул Мартину свою ручищу.

— Прости, что мы тебя подозревали. Меня в особенности прости: ведь это я сказал, что мы не хотим больше с тобой… Выбрось это из головы — все опять будет по-прежнему.

Все по очереди пожали руку Мартину. Гержак вынул трубку изо рта:

— Я жалею, что поверил, будто ты способен на предательство.

Мартин на миг поднял к нему измученное бледное лицо.

Позже он оказался в бараке наедине с Ондреем. Старик долго копался в своем изрядно потертом мешке, наконец вытащил замурзанный красный носовой платок, завязанный в несколько узелков.

— Вот это возьми от меня на память. — Ондрей подал Мартину десятикронную монету времен Австро-Венгрии. — Мне подарил ее князь Гогенлоэ за верную службу, когда князь Герберт Рудольф праздновал свое пятидесятилетие.

В окне было видно, как товарищи заливают из ведра костер. Лацо хлопал себя по карманам в поисках последней перед сном сигареты, и в этих движениях было чувство облегчения.

— Не могу я ее взять, Ондрей. — У Мартина перехватило горло.

— Ты должен ее принять. Серебряная! — Старик торжественно выпрямился, голос его слегка дрожал от почтительности. — Четверть века берег я ее для сына, к его свадьбе. А он женился где-то далеко, об отце и не вспомнил… Уже пятнадцать лет не знаю, где он, что с ним… Ты должен ее принять, долго ли я еще протяну — и разве ты не годишься мне в сыновья?

Мартин опустил в карман тяжелую монету, молча, крепко стиснув зубы, обнял старика. Почувствовал под руками его костлявые, старчески выступающие лопатки — и вдруг так ясно понял, до чего одинок на свете старый Ондрей.

20

Целый день через Рагулю переваливались тучи, но к вечеру они спустились ниже, и вдруг из-за них вынырнула соседняя гора