Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Ого! Откуда ты знаешь? И чего так долго оставлял это про себя?

Мартин, единственный из всех, принялся за ужин; но видно было, что он заставляет себя есть. Промолчал.

— Так знаешь что? Скажи это прямо в глаза Ткачу, когда он придет.

Лацо говорил медленно; без шляпы это был как бы совсем не он.

Все расслышали, как у Мартина слабенько звякнула ложка о тарелку.

— Ну как, — холодно спросил Лацо, — скажешь это ему в глаза?

«Вот теперь что-то решится», — подумал Ондрей, и мороз пробежал у него по телу. И тогда опять все будет хорошо для всех них — или уж раз и навсегда непоправимо плохо…

Лацо сидел за столом, неподвижный как статуя, белел в полутьме его лысый череп. Он сидел во главе стола: повелитель и судья.

— Так как же — да или нет?

— Нет, — сказал Мартин. — Я не могу этого доказать.

Учитель сгорбился, от Кисса вдруг остались одни глаза — глаза обманувшегося в чем-то человека.

Но сильнее всего удар обрушился, казалось, на старого Чепурко: он сжал руки, вся кровь ушла из его тонких губ.

Лацо медленно нахлобучил шляпу на самые уши.

— В другой раз изволь держать язык на привязи. Изволь прикусить язык, понятно? — Он все повышал голос. — Обвинять кого-нибудь — дело серьезное, а такое обвинение, которое нельзя доказать, — точно такое же свинство, как и ложное обвинение!

Лишь теперь к Ондрею вернулся дар речи.

— Сваливать вину на другого, Мартин… — Он мелко затряс головой, за этим бесконечно повторяемым движением отрицания постепенно вырастало священное негодование. — Знаешь, что я скажу? — Голос старика дрогнул. — Тогда, на вырубке — ведь это змея змею ужалила! Какой мы были бригадой, пока не появился ты на Рагуле! — Ондрей откинулся на спинку стула и ладонью, жесткой, как рог, три раза провел по столешнице. — А еще снимались с ним на одну пленку!

Глаза старика жаловались товарищам.

Мартин, серый лицом, как скалы на Рагуле, встал из-за стола и молча вышел вон.

Пар, поднимавшийся над миской с кнедликами, становился все слабее и реже. Тишина за столом длилась целую вечность.

— А вы не думаете, что иной раз можно что-то знать, хотя и нет возможности доказать это? — заговорил наконец Учитель.

— А как он тогда, в самом начале, ругал меня за серну, об этом ты забыл? — сказал Габор. — И как Ткач, наоборот, сразу пришел, чтоб обругать нас, зачем мы не спрятали ледник получше — об этом ты тоже не помнишь?..

— А как Мартин выхлопотал у Бородача премии для нас, потому что мы и заслужили ее за срочную работу? — возразил Учитель. — И ты-то не помнишь ли, что мы тогда премию получили, а Мартин — нет?

— В этом, может, как раз и есть хитрость, что он сначала не брал премии, — не сдавался Габор.

Недоеденные Мартином кнедлики подернулись тонким слоем остывшей подливки.

— И что это Хацар запропал, — немного погодя проговорил Учитель.

Лацо вместо ответа попытался съесть остывший кнедлик, да положил обратно.

— Может, его оставили в мастерской — помогать, чтоб скорей дело шло, — предположил Гержак.

— Да он ни черта в моторе не смыслит.

— Если ему показать, что да как — почему бы ему и не смыслить?

Все еще сидели за столом, почти уже не различая лиц друг друга. Никто не зажигал огня, никто не ел, и все молчали. В этой тишине далеко где-то, протяжно, жалобно свистел поезд — видно, напрасно ждал разрешения въехать на станцию.

— Завтра будет дождь, — сказал Гержак.

— А я-то так радовался кнедликам, — вздохнул Ондрей и стал набивать трубку.

Когда утром проснулись, койка Хацара была пуста.

— Ты оказался прав, Гержак. Оставили его там чинить трактор, — сказал Кисс.

— Мало им того, что нам заместо трактора вкалывать, так еще и за мужика?! — разозлился Лацо.

— Да что он, пентюх, сам, что ли, не понимает? — Габор, склонив к плечу рыжую голову, зевнул, как лев. Но его возмущению не хватало убедительности. Строительство лесной дороги никогда не занимало первое место среди интересов Габора — не то что сам лес.

Работали, как в любой другой день, а между тем день-то был не такой, как все.

— Что теперь будет с ихними семьями? — вдруг без всякого введения заговорил Кисс. — Чем кормиться-то станут?

— Теперь у них наверняка отберут имущество, — высказал опасение Ондрей.

— А я все думаю — каково их ребятишкам в школе. — Учитель выпрямился, оперся на кирку. — Случилась у меня в классе в прошлом году тоже такая вот «государственная измена». Отец — коммунист, в тюрьме, директор опозорил девчонку при всем классе, проревела все уроки. Что ж, должен же какой-нибудь гвоздик последним быть — гроб заколотить. — Учитель криво усмехнулся; его синий берет сидел прямо над бровями. — «Стано́витесь в один ряд с антигосударственными элементами, с жидо-большевиками?!» — кричал мне директор на педсовете — тот самый директор, который до Мюнхена был лояльнейшим пропагандистом единения чехов и словаков. «Анежка — не антигосударственный элемент, пан директор. У нее рахит». — «Отец заразил ее ядом заклятых врагов нашего национального словацкого общества! А искривление костей, раз уж вы столь неуместно об этом заговорили, как бы символизирует натуру всех этих закоренелых безбожников!»

— А что дальше? — спросил Кисс.

— Дальше — Анежка осталась в школе. Но угадай, кто в ней не остался?..

Вечером сидели у костра, пустующий чурбачок Хацара был словно дырка от выпавшего зуба в здоровой челюсти, все, и не глядя, видели эту брешь.

Утром прикатил Бородач. Вынес из машины нивелир, установил, выровнял. Татаровцы не знали, что и подумать: Бородач приехал без Адольфека, никого не попросил помогать, даже нивелировочной рейки не привез. Долго возился, выравнивая давно выровненный прибор; Лацо Татар подошел к нему медленным шагом.

— Хацар в госбезопасности, — сказал ему Бородач, все свое внимание сосредоточив на нивелире.

— За что?!

— Не саботаж ли. Забрали прямо из мастерской, только приволокли трактор.

Лацо окаменел.

— Кому такая глупость в голову взбрела?

Инженер оторвался от прибора, показал глазами на дорогу, Лацо пошел за ним. Немного отойдя, Бородач оглянулся и заговорил тихо, словно даже здесь кто-нибудь мог их подслушать.

— Мне намекнули, что это могла быть месть. За тот штраф, что я влепил Габору.

— Да где вы подхватили такую чепуху?

— Приезжали сегодня утром. Проверяли национальность Хацара. «А вы в самом деле не знаете, какую пташку на работе держали?» — говорят. И говорят в прошедшем времени — мне это не нравится. Оказывается, отец Хацара после поражения Польши записался в немцы, а сыночек, чтобы избежать службы в вермахте, махнул в Словакию. Я спросил их, когда можно рассчитывать на возвращение Хацара на работу; дали сначала уклончивый ответ, потом уточнили: придется