Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Ку-ли-чок?..

Куличок больше и рта не раскрывал; по видимости ленивым, и все же поспешным шагом он двинулся во двор, а оттуда к задней двери в трактир.

— Три чашки! — крикнула ему вдогонку Эстер.

Шимен, обливаясь потом, упорно пилил струны смычком. От усердия у него с правого бока выбилась рубашка из брюк, открыв полоску белого, не загорелого тела.

— Отдохни малость, — разрешила Эстер.

Шимен с облегчением опустил руки со скрипкой и смычком, однако остался на прежнем месте среди роз — как ломовая лошадь, отдыхающая стоя.

В наступившей тишине ветер донес с нижнего конца деревни раскачивающиеся звуки: знакомый старинный вальс, своеобразно измененный местными музыкантами. Видно, орешанские бабки пустились в пляс.

Розита машинально поправляла без конца соскальзывающую бретельку — золотую цепочку, поддерживавшую ее красную комбинацию: платья на ней в такую жару не было. Отложив пилочку, она вытянула руку, полюбовалась своими ногтями. Откупорила флакончик с красным лаком, стала покрывать ногти.

Национальный управляющий приближался осторожными шажками, неся поднос с тремя чашками.

— До смерти не научишься подавать как следует, а еще хочешь трактирщиком зваться, — сдвинула брови Эстер: из одной чашки выплеснулось на блюдечко кофе. — Принеси другую!

— Я ее себе возьму, — сказал Куличок.

Эстер повела глазами, и управляющий отнес чашку кофе Розите. На сей раз та не стала поправлять непослушную бретельку, напротив, незаметным движением плеча спустила ее еще пониже. Управляющий стоял перед ней, пожирая глазами кружева красной комбинации, облегавшей груди; нерешительно поставил чашку с блюдцем на траву. Отошел, и Розита удовлетворенно усмехнулась: этот замухрышка, что подал мне кофе прямо к ногам, — и есть мой шеф, аризатор Йозеф Колесняк!

— Где сахар? — спросила Эстер, перестав качаться.

Управляющий беспомощно свесил руки.

— О господи, твой гойский боже! — всплеснула руками Эстер. — Да выйдет ли из тебя когда толк или так и останешься нескладехой? О чем, собственно, думает твой котелок с ушами?

— О тебе, киска. — Управляющий прибег к обезоруживающей обороне. — Поскорей бы вечер!

Эстер все же немного смягчилась; снова закачалась — это ободряло.

— Вечером у меня будут другие дела, дурачок. Выдумал же — вечер! — Она постучала себя пальцем по лбу. — Да еще в день ярмарки! Вон уже сейчас у нижней забегаловки три автобуса стоят! Сахар!

Куличок с несчастным видом двинулся было за сахаром, но на сей раз Розита сжалилась над ним: поднялась, не глядя, сунула босые ноги в домашние туфли с большими розовыми помпонами.

— Сидите, пан управляющий, — сказала она и пошла, помахивая на ходу растопыренными пальцами, чтоб лак высох.

Она чувствовала пониже поясницы благодарный взгляд шефа, и уж постаралась, чтоб колыхание этого места при ходьбе возбудило в нем напрасное восхищение.

— А ты играй, что смотришь, — прикрикнула Эстер на Шимена, так и торчавшего среди роз. Старик приложил скрипку к подбородку и заиграл серенаду Тоселли.

Со дворика, залитого солнцем, Розита вошла в распивочную. Там царил полумрак — слишком малы были окна, — и она сперва ничего не могла разглядеть. За стойкой Ружа обоюдоострым кошерным ножом отрезала от длинной колбасы толстые ломти и жевала их без хлеба. То, что вместе с трактиром, со столь дорогим ее сердцу панно «Кушайте на здоровье» Куличку без всякого труда достался еще и этот старинный нож, казалось Руже особенно несправедливым. Нож этот окутывала некая неприкосновенная тайна совсем другого мира, с которым не очень-то согласовывались новые христианские порядки. Быть может, именно поэтому Ружа полагала, что чем больше съест она аризованной колбасы, тем полнее исправит эту несправедливость. Уничтожая колбасу, Ружа одновременно цедила пиво в три кружки: для бачи Юрая Питоняка, для Мартина с Рагули — и для себя. В углу, правда, сидел еще над пустой кружкой Адольфек с лесопилки, но у него наверняка денег нет, а никто из остальных посетителей ему пива не заказывал; притом Ружа считала, что трех кружек, которые она за спиной управляющего, но на его счет, уже подсунула Адольфеку, вполне достаточно.

— Отнеси сахар в сад, Куличок забыл, — сказала ей Розита. — Да оставайся там, я тут побуду. Выпей там мой кофе — я себе другой сделаю! — крикнула она ей вслед.

Глаза Розиты уже привыкли к полутьме. Три молчаливых посетителя сидели за разными столиками. Но самым одиноким показался ей Мартин. Розита разнесла кружки, наполненные Ружей; третью поставила перед Адольфеком. Села на скамью рядом с Мартином, который писал что-то плохо гнущимися пальцами; Розита разглядела — бланк денежного перевода. Когда она подсела, Мартин сложил бланк и спрятал в карман.

— Чего это ты один? — спросила девушка.

Мартин медленно поднял тяжелые веки.

— А я и не заметил, как наши ушли, — сказал он.

Но он заметил. Первым ушел Кисс, остальные выбирались по одному, вроде по малой нужде — и больше не возвращались. А ведь сюда, в Орешанку, заявились все вместе! Правда, его они не позвали; но с того раза, как они впервые взяли его с собой, подобные формальности были отброшены. «Был бы с нами Учитель, — мелькнуло в больной голове Мартина, — может, все было бы иначе». Но Учитель опять уехал на воскресенье домой, а старый Ондрей, как обычно, остался при Каштане.

Розита уже кое о чем догадывалась: когда мужчины выпьют, многое можно понять по их намекам, тут и прислушиваться-то не надо. Мартин же — хотя его руки успели огрубеть, как у остальных — все-таки не такой, как все. Розита украдкой глянула на свои красные ногти, хороши ли.

— Могу я для тебя что-нибудь сделать? — спросила она, посмотрев на почерневшую лестницу, ведшую к верхним комнатушкам. — А то позову Ружу, пусть пока за стойкой побудет.

— Мне, пожалуй, лучше на воздух. — Мартин стал искать по карманам деньги, не мог вспомнить, куда он их сунул.

— Брось, — махнула рукой Розита. — Из-за нескольких даровых кружек Куличок не обеднеет; все равно он в этом не разбирается.

В трактир начали входить первые посетители, настроенные по-ярмарочному, уже подвыпившие в нижнем трактире.

Мартин вышел, невольно прикрыв ладонями ослепленные глаза. Поймал себя на том, что двинулся не вверх по деревне, к лесу, а вниз, к площади; он все еще сильно щурился. Всю волю сосредоточил на том, чтобы держаться прямо, шагать уверенно; но все равно ему казалось, будто наступает он жестко, как бы деревянными ногами.

Навстречу ему шла пронзительная музыка. Оркестрион у тира, граммофон у карусели — металлический рупор на мачте будто нарочно усиливал одни лишь изъяны заигранных пластинок. У палатки с закусками Мартин деревянными щипцами вытащил из бочки соленый огурчик. Продавец, получая деньги, протянул ему жестяную кружку на цепочке — с рассолом, но Мартин отказался. Нащупал в кармане бланк