Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

С этими словами Лацо вынул двадцать крон, отдал Габору. Учитель присоединил к ним и свою долю.

— Не валяй дурака, этак я лишнее заработаю. — Габор вернул Учителю десятку.

— У меня нет при себе, отдам в бараке, — сказал Гержак.

— Я тоже, — подхватил Кисс.

Мартин вынул бумажник.

— От тебя не возьму, — заявил Габор.

— Почему? Что это значит? Да что вы все от меня хотите? — густо покраснев, Мартин обратился уже ко всем, стоявшим полукругом вокруг костра; на шее у него пульсировала артерия.

— Ты с самого начала не желал в этом участвовать, — Габор скривил губы, — так за что же тебе платить! Тем более ты в больнице лежал, так что и не ел этой косули…

На подножье Рагули пали густые сумерки. Как бывает в лесу: разом, словно одеялом накрыли. Татаровцы готовились ко сну; еще докуривали перед дверью сигареты или трубки — у них был твердый уговор не курить в доме на ночь.

Со стороны остывающего кострища послышались шаги, нисколько никого не встревожившие, — татаровцы прекрасно знали, кто может почтить их посещением в такой час. Раньше самого Ткача подбежала его собака, обнюхала всех по очереди, как старых знакомых.

— Хорошенькую вы мне кашу заварили, нечего сказать! — вместо привета с ходу начал лесник. — Черти б вас драли! — Он с размаху воткнул в землю свою трость с поперечиной, на которой можно было сидеть. — Габора своего лучше спрячьте, пока я не разорвал его пополам вот этими руками!

Не выдержав пристального взгляда Мартина, он отвел глаза.

— Что так, пан лесник? — Габор вышел из барака, невинно склонив к плечу рыжую голову.

— Всегда я говорил, кончится это когда-нибудь провалом! Делай людям добро, сам на бобах останешься, так мне и надо! Давно в этом проклятом мире альтруистам места нет, да, впрочем, ты и не знаешь, что это такое! — накинулся Ткач на Габора. — Альтруист — он не только человеколюб, он прежде всего болван! — Тут Ткач шлепнул себя по груди. — Неужели, проклятые мужики, не знаете — то, что при республике называлось обыкновенным браконьерством, нынче квалифицируется как обворовывание Словацкого государства? Правда, не знаете, как подобное преступление, так сказать, квалифицируется по нынешней юрисдикции?

— Хотите кофе, пан лесник? — спросил Кисс.

— Я хочу покоя, черт ли принес на мой участок пана Ладислава Татара с его шайкой! Не могли хоть спрятать получше ваш треклятый ледник, ветками забросать? Как я теперь выгляжу в глазах Бородача?

Лесник вошел в барак — в кухоньке уже шипела спиртовка. Кисс смолол кофе, всыпал в чашку две ложечки с верхом, снял с полки бутылку рому.

Лацо глянул на часы и со снисходительным видом уцепился рукой за потолочную балку.

— Значит, Бородач заезжал к вам ругаться? Отсюда он выехал два часа назад. Что ж вы, бегом, что ли, в гору-то бежали, за один час успели от дома до нас?

Лесник хлестнул его строгим взглядом.

— А я его по дороге встретил, у серпантина, — ответил он с чувством превосходства. — Он так на тормоза нажал, что камни из-под колес полетели; я сразу понял, дело дрянь.

Кисс налил в чашку кипятку — на три четверти, остальное долил ромом.

— Видели бы вы, какой нос он мне натянул! Не нос, а целый паяльник! Мол, за что только государство мне деньги платит, когда у меня на участке такие безобразия! Отчитывал, как первоклассного болвана! А теперь, положа руку на сердце, скажите честно, только руку на сердце — разве он не прав? Ох, треклятая моя доброта!

Ткач отхлебнул горячего кофе, ложечка в чашке мешала ему, но он ее не убрал.

Лацо все еще стоял над ним, снисходительно склонившись, пальцами слегка барабанил по потолочине.

— А вот что вы об этом думаете, пан лесник: Бородач к нам целые месяцы ездит, и ни с того ни с сего… Это как — осенило его вдруг, или кто-то настучал?

Лесник сделал большой глоток. Скользнув взглядом по Мартину, задумчиво уставился в широкое лицо Татара.

— Пан инженер тертый калач, не думайте, что если он много лет сидел в министерстве, то уж и забыл, как отличить лисицу от хорька. Вполне могло ему что-нибудь показаться подозрительным. Что именно — не знаю, это уж вам лучше знать. Но нельзя и того исключить, что кто-то донес. Коли уж вы сейчас, как говорится, навели меня на эту мысль, то, пожалуй, можно подумать, что это правдоподобнее всего…

15

С нижнего конца Орешанки доносились звуки духовых инструментов. Помыкивал геликон, дребезжали литавры, и пронзительно, чем выше, тем фальшивее, пела труба. Когда ленивый ветер слегка менял направление, духовую музыку сменяли искусственные, не согретые человеческим несовершенством звуки ярмарочного оркестриона. И, наконец, к ласковому синему небу поднималась еще третья, временами чуть ли не камерная мелодия; она исходила из маленького садика за трактиром, который Эстер Лебовичова, в давнем каком-то приливе поэтического настроения, назвала «садом радости». Садик окружала высокая, густая живая изгородь из кустов боярышника (в жаркие летние дни Розита голышом принимала здесь иногда солнечные ванны). В середине «сада радости», у столика, одну сгнившую ножку которого заменили новой, желтой деревяшкой, сидела теперь в кресле-качалке Эстер Лебовичова, вся в черном. Целая неделя будней требовала от нее несентиментальных торговых трудов, прежний шабес со строгим запретом что-либо делать невозвратимо канул в прошлое. Зато новый шабес, сиречь вторая половина воскресенья, полностью принадлежал Эстер. Воскресную сиесту между полуднем и четырьмя часами она превратила в незыблемый ритуал и ничему не позволяла нарушать его — даже знаменитой орешанской ярмарке.

Возвышенную и вместе с тем отчасти элегическую атмосферу заслуженного отдыха создавал работник Шимен Сидро: в белой праздничной рубашке и черных брюках стоял он посреди клумбы розовых роз и почти непрерывно играл на скрипке, до того, что на низком лбу его жемчужинками переливались капли пота. Эстер раскачивалась в плетеной качалке, отталкиваясь ногой от столика; иной раз, для разнообразия, она отталкивалась от поднятого колена своего шефа, сидевшего на траве. Временами Эстер удавалось качаться в такт музыке, что весьма ее забавляло.

— Сколько раз надо напоминать нашему Куличку?.. — Эстер многозначительно покосилась на свои золотые часики.

Новый управляющий трактиром, с некоторых пор откликающийся на новое прозвище «Куличок», вскочил с места, с которого он до той минуты с удовольствием любовался Эстер.

— А может, она принесет?.. — неуверенно, с оттенком надежды он посмотрел на Розиту, которая сидела в сторонке на низеньком стуле с подпиленными ножками (дед Эстер, Шлойме Лебович, почти совсем переставший двигаться перед смертью, клал на этот стульчик свои отекшие ноги) и сосредоточенно занималась маникюром. Но Эстер,