Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Мартин зашел в лес, огляделся, но Адольфека уже не было видно за деревьями; только в той стороне, куда он скрылся, резко закричала сойка. Мартин вернулся и, перейдя через ручей, выбрался на дорогу.

В лесной конторе он отдал бухгалтеру справку о выписке из больницы. Увидел в окно Адольфека — тот быстро влез на сеновал и теперь тщетно пытался подтянуть к себе приставную лестницу.

— Опять у Адольфека сегодня спущено затемнение, — сказал бухгалтер.

— Инженер дома? — спросил Мартин.

— Он у себя… — не сразу ответил бухгалтер. — А вам зачем? — Казалось, он хотел что-то прибавить, да удержался; бесцельно взял ручку, переложил на другое место; перевел речь на другое. — Вы бы там поторапливались на вашей верхотуре. Если даже сейчас начать вывозить лес, так и то поздно. В сентябре нам обещали новый трактор; а теперь говорят — раньше января не получим…

Выйдя в коридор, Мартин остановился в нерешительности. Во всем доме тишина: он вдруг услышал ее. Какая-то особая тишина; визг циркулярки подчеркивал ее, как никогда раньше.

Мартин постучался в кабинет Бородача. За дверью ничто даже не шелохнулось. Он постучал еще, погромче. Циркулярка взвыла и умолкла.

Мартин открыл дверь. Бородач, сгорбившись, сидел за столом и ничего не делал. Только когда Мартин подошел ближе, он медленно повернул к нему посеревшее лицо, не выразившее никакого удивления.

— Вы забыли… Вы забыли в больнице Иисуса Христа, — пробормотал Мартин.

— Да ведь я его вам подарил, — после долгой паузы, как бы с трудом вспомнив, ответил Бородач.

Голос у него был хриплый, как у человека, который долго молчал. Он выдвинул ящик стола, убрал туда какое-то письмо, перед тем лежавшее на столе.

— А я вам немного шампиньонов принес, — неуверенно выговорил Мартин.

Он-то хотел сказать «может, сгодятся вашей супруге», да почему-то не решился.

Инженер замер в удивлении.

— Спасибо, но я…

Он с силой задвинул ящик, глаза его мгновенно увлажнились, он порывисто встал, отвернувшись, отошел к окну.

Мартина охватило гнетущее предчувствие; узелок вдруг показался неудобным, он положил его на угол стола.

— Ну, пойду я. До свидания.

— Счастливо, — с усилием произнес Бородач, ухватившись за оконный шпингалет; на Мартина даже не оглянулся.

Мартин неторопливо двинулся вверх по долине. Временами оборачивался, но строения лесной конторы и лесопилки стояли, как всегда — красные крыши среди леса, — ничего по ним не прочитаешь. Раз ему показалось, что в слуховом окне мелькнула фигура Адольфека, который будто стоял на коленях; но он сразу спрятался. Взвыла циркулярка, позвенела вхолостую, умолкла. Потом ее визг сменился глухим бормотанием пилорамы — этот звук скорее успокаивал.

До Рагули идти три часа, соображал Мартин. И все в гору, по жаре. Через час-полтора проедет грузовик… Мартин отыскал удобное местечко, откуда виден был большой отрезок дороги. Ничто не указывало на то, чтобы место это облюбовали змеи. Впрочем, спать все равно нельзя — пропустит грузовик, а шофер может его и не заметить. А уж к шорохам в траве он впредь будет повнимательнее.

Зажав в зубах кисленькую травинку, Мартин растянулся на спине, разбросав руки. Здесь росли мятлица и буйный подмаренник; его чудесный медовый аромат смешивался с влажным, пронзительным запахом грибов. По небу шли облака. Мартин следил, как легко проскальзывают они сквозь сплетение сосновых вершин, непоколебимо плывут своей дорогой. Потом облака остановились, а деревья стали на них наскакивать. Это было забавно: узловатые сосны и земля вместе с Мартином — все поплыло на запад, неизменно на запад.

Высоко в небе концентрическими кругами парил ястреб; Мартин долго следил за ним, когда же он наконец взмахнет крыльями? Но ястреб скрылся за лесом, ни разу не шевельнув крылом — и все же в полете его было что-то беспокойное. И летящие облака — тоже изгнанники… Вчера, быть может, они тянулись над Прагой…

Мартин закрыл глаза; но покой беспечного безделья не снисходил на него.

Там, внизу, опять завизжала циркулярка. Мартин, недовольный, встал, пошел дальше.

Через четверть часа достиг перекрестка: вправо, круто в гору, от главной дороги отходила зарастающая тропа. Мартин поколебался, посмотрел вокруг, глянул на часы. Выплюнул травинку и двинулся по этой тропе.

Наконец подъем позади, усталость сковывала ноги, но Мартин решил, что отдохнет только на скале над домом лесника. Не все же силы отняло трехнедельное лечение в больнице…

Далеко внизу, под скалистым, уступом, можно было разглядеть тесовую крышу. Тропинка крутым зигзагом спускалась отсюда к дому, наверное, по ней-то и ходит Ткач в лесную контору. Но Мартин пошел в противоположном направлении, чтоб выйти к дому Ткача по долине, со стороны дороги, против течения Рагульки; речка наполовину пересохла за долгие месяцы без дождя, Мартин перебрался через нее, перепрыгивая с камня на камень, и пошел вдоль берега. За следующим поворотом забелела торцовая стена дома. Мартин остановился, надел пиджак, который все время нес на руке. Теперь он шел гораздо медленнее. Временами невольно ускорял шаг, но, словно спохватившись, сейчас же снова замедлял его. Следуя дорожке, обогнул дом: на стуле в открытой двери сидела мать Ткача. Мартин нахмурился: на лужайке перед домом стоял за мольбертом сам хозяин — писал.

— Го-го, наш специалист по змеям! — крикнул Ткач, когда Мартин подошел шагов на тридцать. — Я бы тоже не отказался от такого отпуска!

— Что ж, дайте змее себя ужалить, — парировал Мартин.

Лесник отошел к речке, где между камней охлаждались две бутылки пива. Откупорил одну, напился из горлышка.

— Что же это вы — на Рагулю по этой дороге? Или опять заснули в автобусе?

— Если вы взглянете на карту, увидите, что от остановки возле вашего дома до Рагули — на километр ближе.

— Сидите, сидите, матушка, — сказал лесник, хотя старуха и без того сидела неподвижно, словно манекен. — Если двинетесь, изменится освещение, а освещение — это все. Без нужного освещения не выйдет хорошей картины, и, наоборот, картина без нужного освещения ничего не стоит.

Мартин подошел к мольберту. Почти весь холст занимало изображение старой женщины. Но если мать Ткача сидела в кашемировой шали, то на портрете на ней красовалась широкополая черная шляпа.

— Вы хотите, чтоб ваша матушка носила шляпу, как городские женщины?

Ткач удивленно поморгал.

— В том-то и дело, — на удивление мирно ответил он, — времена переменились. Одна из целей новой эпохи — устранить социальную несправедливость прежней республики. Вот мы и подошли к сути дела. Может, я еще не очень умею, я вовсе не считаю себя художником, но — когда я пишу, то думаю головой. А большинство этих мазил, что называют себя художниками, рисуют, как рука по холсту идет. Бездумно, как бессловесная скотина. Я не таков! — Лесник взмахнул кистью.