Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Долго стояла тишина, изредка нарушаемая скрипом коек, шорохом тюфяков.

— Слышь, Лацо, — Габор перегнулся через край верхней койки. — Спишь? — спросил вполголоса.

Лацо молчал с закрытыми глазами.

— А не перенести ли нам оружие в другое место?..

Слышно было — двое или трое затаили дыхание.

Лацо не отвечал. Габор снова свесил голову, посмотрел — шеф неподвижно лежит на спине, но глаза его открыты.

Барак постепенно окутывали тревожные сумерки.

Учитель, лежавший на нижней койке, глубоко вздохнул и сел. Потер лицо ладонями, уперев локти в колени.

— Ну вот, отлично выспались в рабочее время. Идите вы все в болото!

Он встал, вышел за перегородку и разжег спиртовку; поставил на огонь воду.

12

Одно из трех окон просторного помещения было открыто, и в это окно неумолимо вторгалась музыка. Всякий раз, как кончалась пластинка, у Мартина оживала надежда: может, последняя? Но в репродукторе сейчас же раздавался знакомый усердный шорох, щелчок, шуршанье бумаги, порой даже тяжелое дыхание. Скрипнет игла по очередной пластинке, секунда предваряющего шипения — и надежда проваливается куда-то, и всякий раз глубже.

Репродуктор висел на дальнем фасаде, за сквером, и звук доходил с опозданием; из других репродукторов, расположенных еще дальше в городе и где-то у самого вокзала, еще надсаживался оптимистический тенор, тогда как на фасаде больницы он смолк уже две секунды тому назад.

С нами пой, коль ты слова-а-ак…

Кто не с нами, тот наш вра-а-аг…аг…аг…

Мартин встал, захлопнул окно. Вошла сестра в одежде монахинь-урсулинок, сложила на тележку грязную после обеда посуду.

— Что делаешь, задохнемся! — сказал Мартину больной с койки в углу.

Сестра вышла, толкая тележку.

Мартин с досадой открыл окно. Вокруг фонтана в скверике перед больницей верещали детишки. У чугунной ограды, под окнами, торчали больные в полосатом белье; один ухватился за решетку, как обезьяна в клетке. Кто-то, презрев запрет, вышел за ограду и, усевшись в сквере на лавочке, залитой солнцем, подставил жарким лучам свое землисто-серое лицо.

— «Жизнь за бога, свободу и нацию», — вслух прочитал Мартин лозунг, выведенный синей краской на торцовой стене облупленного жилого дома напротив. — Свободу-то мы отдали, а как же. Только — за нацию ли… — обратился он к соседу по койке.

— Зачем ты так… — примирительным тоном возразил толстяк, сосед Мартина справа; синеватая буйная щетина доходила ему чуть ли не до глаз, темная кожа на лице лоснилась — видно, подпортил ему родословную какой-нибудь цыган.

Но сосед слева понял Мартина.

— Отчего не побаловать нас в воскресенье. Пять ломтиков кнедлика с укропом, сто граммов мяса и двенадцать кило музыки.

Позывные из Пятой симфонии Бетховена — пауза — фанфара. Сводка германского главнокомандования: соединения люфтваффе снова совершили вчера массированный налет на британские промышленные центры, железнодорожные узлы и пункты стратегического значения, причинив особо чувствительный урон…

Фанфара, пауза, фанфара — и гремящий марш.

Вошла сестра-монахиня с лекарствами на подносе.

— Господи, сестричка, ведь это сумасшедший дом какой-то! — взмолился Мартин. — Нельзя ли прекратить эту музыку?

— Репродуктор на соседнем доме.

— Так сорвите его!

Монахиня покачала головой:

— Распоряжение городского комиссара. А если тревога? И — вас что, не интересуют сообщения с фронта?

— Но музыка! С ума сойдешь! С шести утра! Неужели вам нравится?

— Мне все равно. Я не слышу — некогда, — ответила монахиня, наклоняясь к Мартину поставить градусник, отчего закачался костяной крестик у нее на цепочке. — Воскресенье — придется потерпеть.

— Этак я попаду в нервное отделение, сестра Тереза!

— А в нервном точно так же слышно. Они ведь тоже имеют право на праздничное развлечение, — усмехнулась она одними глазами.

— Да что ты против музыки вякаешь, — подал голос больной с койки у двери.

— Все вы чего-то требуете, и каждый — свое, — сказала сестра. — До вас лежал тут один, бредил после наркоза, но в бреду-то люди и высказывают то, что думают: так он все хотел снять со стены распятие. Мол, мы не в экваториальной Африке, чтоб ему на идолов смотреть.

Репродуктор немилосердно изрыгал фортиссимо звуки духового оркестра.

— Не понимаю, — проворчал Мартин. — Так портить воскресенье людям…

— Так или другим манером — все равно, — вполголоса проговорил сосед слева. — Сколько орали, что мы завоевали свободу для народа, христианское равенство перед богом — а как оно, это равенство, выглядит? Опять одни кня́зи, другие в гря́зи, как и при прежней республике, а простой человек спину на них гни… Даже по воскресеньям.

— На кого же это ты спину гнешь, когда ты самостоятельный предприниматель?

— Ну, предприниматель. Но где же твое христианское достоинство, где оно? Зовет меня к себе один такой, — сосед слева жестом обозначил повязку на рукаве с двойным крестом, — мерку ему снять для охотничьих сапог. Такой не потрудится самолично к мастеру, нет, пускай мастер потрудится к барину! Ну, потрудился я, пришел в воскресенье утром, а барин еще в постели, да не один! Подождите немного в соседней комнате, говорит, я сейчас. И слушай — дверь настежь, и он с этой бабой делает все чуть ли не при мне, уж стонала она под ним, как мартовская кошка на крыше!

— Эх, а мне ни разу не повезло повидать такое! — с завистью сказал Мартин.

— Послушай, да веришь ли ты в бога? — Сосед слева сел на своей койке и замер в ожидании ответа.

— Верю, нет ли — не важно; а ты, видно, не читаешь «Словака». А то бы знал, что наконец-то, после тысячелетнего угнетения, дожили мы до христианской свободы.

— А баба та визжала под ним, как ребенок, когда его порют по голой! Заниматься такими делами при рабочем человеке… Не веришь, глянь! — Сапожник встал, показал Мартину свои ладони.

— Брось ты это, еще впутаешься в историю, — посоветовал сапожнику больной с койки в углу. — Нынче не поймешь, кто честно говорит, а кто так, для провокации. Ну и времечко пошло, никому веры нет…

— Ясно, такие разговоры ни к чему, приятель, — поддержал его толстяк, сосед Мартина по правую руку.

Мартин окинул его удивленным взглядом: толстячок-то после вчерашнего вдруг стал осторожненьким! На его тумбочке бог весть откуда даже появился нечитаный экземпляр журнала тркавских иезуитов «Посол божественного сердца Иисусова»…

А вчера было вот что: сестра вдруг вызвала толстяка в коридор, хотя это не были часы, отведенные для посещений. В коридоре стоял незнакомый человек; он показал толстяку какое-то удостоверение и начал задавать ему очень неприятные вопросы.

— Я тяжелобольной, оставьте меня в покое!

— Я справлялся у врача; тот заверил меня, что цирроз печени не помешает вам давать показания.

— Как я могу вылечиться при таких волнениях? Когда ко мне