Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Гержак и Хацар шумно перевели дыхание. Учитель расстегнул ворот рубашки.

— Сто крон штрафу, — сказал инженер. — Вычту из следующей получки. Если подобный случай повторится, подам на тебя в суд, — добавил он устало и вдруг показался всем таким сникшим и словно обессиленным.

Бородач сел в машину, завел мотор, резко дал задний ход, чтоб развернуться. Поехал; подрывник, сидевший рядом с ним, сочувственно приложил к козырьку два пальца. Инженер уехал, не попрощавшись.

Синяя вонь от мотора недвижно висела над дорогой.

— Что-то такое с давлением, видно, дождь будет, — после затянувшегося молчания вымолвил Учитель; его берет, как всегда, ровно сидел над бровями.

Никто еще не тронулся с места.

— Огонь погаснет, — спохватился Хацар.

Медленно пошли к костру.

— Ну и накухарил, — сказал Кисс Габору: на забытом вертеле корежилось восемь совершенно обугленных комочков колбасы.

Габор, ни слова не говоря, смахнул сгоревший ужин в огонь. Ушел в барак, но вместо второй половины колбасы вынес бутылку житной.

— Может, запьем это дело?

— Здорово подкосила Бородача его старуха, — сказал Гержак, отпил из горлышка и передал соседу.

— Вот теперь спокойно можно взяться и за дичь, — откликнулся Кисс. — Блюда из косули за сто крон я еще не едал. Любопытно, может, оно вкуснее, так-то?

— Таких вещей браконьер просто не имеет права допускать, — сказал Лацо, мрачный, как дьявол.

— Чего допускать? — не понял Ондрей, готовый выйти за товарища на правый бой.

— Капли крови на дороге. Их и слепой бы увидел. А Бородач не слепой; даже с высшим лесным образованием.

— Раз как-то мы по кровяным следам женщину спасли. — Гержак набил свою благородную трубку, подаренную ему каким-то английским лордом. — На Ждярских Вилах полезла за эдельвейсом, да поскользнулась на траве. Вы понятия не имеете, до чего сволочная вещь мокрая трава. Покатилась девка, как мяч, бац головой, и все дело. Но как-то сумела она впереться в такую узкую расщелину, что заставь меня там закатившийся дукат искать — четверть часа вползал бы. Если б не следы крови, которые у того места вдруг обрывались, так бы и кончалась она там, не приходя в сознание; кому бы пришло на ум искать ее в такой щели?

— Это разница, — возразил Хацар, сделав изрядный глоток из бутылки. — Там кровь этой кобеты[84] на пользу была, а нам кровь косули во вред.

— Слов-то у вас теперь, что у белки блох, — сказал Габор. — Во вред, вишь… а жрать косулю с зайчатиной жрали, это вам небось на пользу было! И субботы ждать не надо, и за одно спасибо, с доставкой к самой пасти! А вы отсчитайте-ка назад, — да знаете ли вы, соображаете ли, черти косые, насколько разов меньше с Ружей играли бы? Не говоря про Розиту? — Габор беспорядочно размахивал руками, словно петрушка.

— Кто же это болтает как белка? Ничего мы не болтаем! Это у Лацо много слов, и слова его самые несправедливые! — разгорячился Ондрей; когда он говорил, мундштук трубочки стукался об его последние два зуба.

— Зря калории тратите, — сказал Учитель. — После драки кулаками не машут.

— А все-таки не нравится мне все это, — сказал Лацо; он рассеянно смотрел на огонь, в зрачках его отражалось пляшущее пламя. — Когда Бородач приехал, — что было сначала? Кровь на земле увидел или сперва к костру подошел?

С минуту длилось молчание.

— Ты был уже у машины, а мы только шли к ней. — Кисс перевернул опорожненную кружку и слизнул две последние капли.

Габор поднял бутылку житной и налил в кружку.

— Сперва он подошел к костру, посмотреть, что мы жарим, а уж после увидел кровь на песке, — тоном провозвестника заявил Лацо.

— Ну и что? — Ондрей, как всегда, не понял.

— Похоже — он сообщение получил. Вроде наверняка приехал.

Кисс вытянулся на своем чурбаке, сделался будто немного выше.

— Ведь куст-то, у которого тропка к леднику, с дороги и не заметен вовсе. А Бородач — прямехонько туда…

— Будто сообщение ему было… — выдохнул Ондрей, да так и остался с открытым ртом.

— Все это домыслы, — сказал Учитель, покосившись на молчаливого Мартина. — Кому какой интерес. У бородача жена сбежала, а это, брат, здорово бьет. Может, ему небольшая разрядка требовалась. Не пойти ли нам на боковую?

— Но мы… неедлищмы![85] — разочарованно протянул Хацар.

— Кто тебе мешает? — бросил ему Габор.

Он все еще переживал несправедливость; споря мысленно с обидчиком, невольно поводил руками.

Лацо наконец поднял взор от земли. Учитель с беспокойством следил, как этот взор перебрался через камни, окружавшие кострище, нашел грубый башмак Мартина, всполз выше по его штанине, на секунду задержался на дырке в полотняной куртке, пропаленной угольком, и в конце концов утвердился на двухдневной щетине Мартина.

— Когда ты в последний раз говорил с Бородачом?

— Когда он ко мне в больницу заезжал. А что?

— Да так…

— Ты воды Каштану принес? — спросил Учитель Ондрея. — А то заглянул я в стойло, и вроде ведро-то у лошади пустое…

— Это было бы удивительно, если б я забыл воды ему принести. Но лучше схожу проверю. — Долговязый Ондрей, поднимаясь с места, распрямился словно в три приема.

Из леса донесся звук, похожий на слабый скрип дерева. Но это проснулась к ночи сова.

— Почему ты спросил меня про Бородача? — Мартин так и замер на своем чурбаке.

— Имею же я право спросить, — ответил Лацо. — Интересно мне. Может же это быть мне интересно? Или нет?

Красные отблески огня играли на лице Мартина.

— Уж не думаете ли вы, что я… — У него вдруг пропал голос, взгляд, перебегавший по лицам, выдавал, как глубоко Мартин поражен.

— Ничего мы не думаем, — угрюмо ответил Учитель и начал оттирать грязь с ботинка клочком травы.

— А может, и думаем. — Лацо почему-то снял шляпу и снова надел, непривычно сдвинув ее на затылок. — Так вот, для ясности: думать-то мы имеем право, верно? Мысли — они ведь не мясо, чтоб их по карточкам выдавать, как в Чехии.

— Не говори за всех, Лацо, — нахмурился Учитель.

— Послушайте, я… Я не позволю! — встал Мартин, — Это уже в третий раз… По какому праву вы считаете меня стукачом?! — Он кричал, никогда еще не видели его в таком волнении.

— Должен сказать, так нельзя. — Учитель заговорил назидательным тоном, как в школе. — У вас нет никаких доказательств. Если мы начнем подозревать друг друга, у нас не работа получится, а ад.

— Мы не подозреваем друг друга. — Лацо встал, охлопывая себя обеими руками.

Поднялся и Учитель, поленом стал прибивать огонь.

— Мартин ничего подобного сделать не мог.

— Доказать-то мы ничего не можем, тут ты