Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

class="p1">— Смотри, не просчитайся, — обиделся Лацо. — Подумаешь, нежная дама! Воображаешь, тебя министры в Братиславе ждут не дождутся? Чего ж ты давно не забралась на колени к министру-то, а? — И он дважды толкнул ее в локоть.

Розита взяла Лацо под руку, отвела в угол.

— С тобой-то я бы пошла, — сказала, понизив голос. — Если поручишься, что мне не придется готовить, штопать и стирать на всех грязных мужиков. И деньги — по крайней мере, столько же, как здесь. С тобой — пойду. Но чтоб ко мне в постель лезло восемь мужиков — ну, нет. Ты и сам должен признать, не такое у меня сложение. Возьмите Ружу. Эта вам и лошадь скребницей вычистит. И детишек с ней можете наделать. Восемь мальчиков.

А потом татаровская бригада двинулась вверх по деревне.

Сверкали на солнце обливные горшки и кувшины, повешенные на плетни сушиться. Над крышами плавно и быстро пролетали парами дикие голуби. Орешанские старухи — еще в праздничных одеждах, только что вернувшиеся из церкви в нижнем конце, — крестились и отплевывались. Двое мальчишек перестали драться из-за волчка, так и застыли в траве на четвереньках, разинув рты. Девчушки в первом расцвете, казалось, так и вырастали за плетнями, в огородах: шептались, сдвинув головы, сдавленно хихикали, ожидая невероятных приключений.

Лацо Татар даже сегодня не изменил обычному ритуалу. Отойдя немного от околицы Орешанки, еще в виду последних домишек, он свернул к речке. В то время как остальные сняли с себя только рубашки с брюками и мылись в исподнем, Лацо разделся донага. Выйдя на середину речки, он укрепился там на сильных ногах, весь в черной шерсти, как зверь; зачерпывая воду руками, огромными, как лопаты, он обливался, не снимая шляпы, фыркал, плевался, брызгал во все стороны. Девчушки за плетнями визжали, и спасались бегством, и возвращались, подходили поближе. Матери выскакивали из лачуг, в солнечном воздухе раздавались звонкие затрещины и брань по адресу беспутных мерзавцев в речке; какая-то мамаша безжалостно, за косу, волокла домой визжащую дочь. Старухи, подняв над головой молитвенники с четками, грозили безбожному хулигану, призывая на его голову гнев небес и полиции. А Лацо Татар, загорелый, в мокрой шляпе, вышел из воды; от густой поросли на его груди поднимался пар; Лацо размахивал руками, приседал. И вдруг, голый, бросился бегом к деревне; попрятавшиеся кто куда девчонки заверещали, какая-то бабка выбежала навстречу, угрожая косой. Все это Лацо оставлял без внимания: ему надо было обсохнуть, а полотенца он в Орешанку не носил.

Татаровцы шли по лесу, мокрые рубашки высыхали на них, в усталых головах, несмотря на холодное купанье, гудела пустота, все нутро настоятельно требовало: огурчика бы солененького, пивка бы — и спать.

От жажды Лацо начал обирать малину на одной из просек. Остальные ушли далеко вперед, один Мартин дожидался бригадира.

— Жалко мне Эстер. Заполночь подошел я к стойке за пивом, Шимен играл вовсю, Эстер стала наливать мне — и вдруг у нее слезы градом, прямо в кружку…

Лацо только взглянул на Мартина и ничего не сказал.

Прошли немного дальше. Синяя гряда гор на юге, затуманенная полуденным маревом, приобрела сероватую окраску, дальние гребни и вовсе слились с обесцветившимся небом.

— Твоя идея насчет Розиты мне в общем нравится, — начал Мартин. — Только почему ты хочешь, чтоб нас обшивала-обстирывала шлюха?

Лацо на ходу молча поедал малину.

— Все бабы шлюхи, — изрек он наконец.

— Ну, это ты уж слишком.

Опять замолчали. Дорога вошла в лес, словно в туннель. Здесь был приятный холодок.

— Думаешь, этот аризатор, этот бывший полицейский, выгонит девок? Тогда ведь скучно как-то будет в трактире…

— Откуда мне знать, выгонит или нет? Может, оставит, стукачками сделает, — сказал Лацо, бросив в рот последнюю пригоршню ягод.

Теперь уже Мартин взглянул на него, но Лацо жевал, глядя вперед.

— Нет, идея завести у нас женщину вовсе не плоха, — очень нескоро заговорил снова Мартин. — Только со шлюхой неладно будет. Неужели не знаешь поблизости какой-нибудь приличной женщины? Например, не взять ли нам твою Зузку?

Лацо словно кольнуло. Он даже остановился посреди дороги.

— Откуда ты про нее знаешь? — Он потемнел лицом, глаза беспокойно ощупывали Мартина. — Кто тебе сказал?

— Никто мне ничего не говорил. Кисс как-то обмолвился.

— Рожу ему раскровеню. Вот трепло! Чего путается не в свои дела?

— Не понимаю, что тут такого. У каждого может быть девушка. А про тебя всем известно, что ты изрядный боров. И что бабы к тебе так и льнут.

— Льнуть-то льнут. Как мухи на клейкую бумагу. Да только, коли хочешь муху освободить — обязательно крылышки ей оборвешь.

— Что и случилось с твоей Зузкой?

Лацо сбил палкой фиолетовую головку репейника.

— Заладил — Зузка да Зузка. Дура она. И отстань от меня.

— А я так полагаю — девчонка, должно быть, первый сорт. С дурой ты не стал бы вожжаться. Наверное, была девчонка что надо.

— Была. Прямо кошка какая-то. Груди — два камня из горной речки, гвозди такими забивать.

— Тогда не понимаю, почему ты ей отставку дал.

— И незачем тебе понимать.

— Ты прав. Какое мне дело до того, что ты ее бросил.

Дорога все время шла в гору, жара усиливалась. В ноздри шибануло сильным запахом поганок.

— Дура она была, — проговорил Лацо, отшвырнув камешек носком своих шикарных штиблет. — Не в ту сторону сочувствие показывала.

— Я, правда, не понимаю, а впрочем, и не интересуюсь, — отозвался Мартин, снимая пиджак.

Дорога все поднималась, солнце, словно не двигаясь с места, жгло им спины. С осатанелым жужжанием, едва не задев по лицу, пронесся шмель, похожий на крошечный, потерявший управление самолет; Лацо досадливо отмахнулся от него.

— А что это за манера — с гардистом нянчиться…

Мартин остановился; поглядел в лицо Татару без всякого интереса. От жары засучил брюки до колен. Зевнул во весь рот.

Пошли дальше, все в гору, липкий зной дрожал над вырубкой, сгущаясь, как их молчание.

— А пропади оно все пропадом! — взорвался вдруг Лацо. — Разве это дело? Зузка с матерью в хижине лесорубов, вдруг вваливается турист с рюкзаком, какой-то городской балбес с золотыми очками на носу — дурно ему, вишь, по дороге сделалось, не солнечный ли удар. Видали, какая красная девица, черти б его лечили… Ко всему прочему выясняется, что докторишко-то — крупная шишка Глинковской гарды в самом Прешпурке! И что бы ты думал, делают эти две идиотки, вместо того чтоб гнать его в три шеи, турка этакого? В постельку, слышь, кладут, компресс с мокрым творогом на грудку, творог, мол, весь жар вытянет. Да оставайтесь ночевать, вельможный пан, куда вам с таким жаром в дальний-то путь!