Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

позволит себе потерять целый день ради куска мяса? — Гержак вытер руки фартуком. — Как желаете мясо — на вине или с чесноком? — спросил он всех. — Выбор полный, тем более что вина-то у нас и нету.

Ужинали молча; Мартин куском хлеба вытер сковородку из-под яичницы. Кисс, расправляясь со своей порцией мяса, внимательно наблюдал за ним.

— Это все гроза, — примирительно пробормотал он с набитым ртом. — Мухи кусаются как собаки. Гроза без дождя вообще не дело. Такого и быть не должно: люди от этого дуреют. Вот в Италии, когда сильный ветер, люди даже на убийство идут, и, говорят, это для суда смягчающее обстоятельство. Конечно, если убили-то во время сильного ветра.

Мартин запил свой ужин пивом. Как и остальные, он пил прямо из горлышка: привык уже не искать глазами кружку.

По одному побрели к кострищу. Габор плюнул на чурбан перед бараком, попытался клочком мха затереть следы крови.

Огонь костра уже поднялся высоко. Кисс выудил из кармана бутылку; котелок с кипящей житной неторопливо пошел вкруговую. Вместе с темнотой пало молчание; Лацо Татар хмурился как черт.

— Давай о чем-нибудь, Ондрей, — вымолвил наконец Учитель.

Чепурко засиял:

— Да вы уж, поди, все знаете…

— Ничего, не стесняйся.

Ондрей с важным видом посмотрел на свою левую руку, на которой не хватало двух пальцев.

— Может, про пана князя, как он молодой был?

Никто не возразил, и Ондрей — переняв этот прием от Габора, — повел рассказ в драматическом настоящем времени.

— Раз молодого пана князя берет его батюшка Гогенлоэ Теодор Рихард вечером на охоту, а лейб-егерь Хольцкнехт, стало быть, гонит серну ему под выстрел…

— Мартин, — перебил старика Лацо и хлебнул из котелка. — Ты в тот раз, в лесной конторе, разговаривал с бухгалтером о христианских профсоюзах? О том, кто в них вступил, а кто нет?

— И не думал. С чего ты взял?

— Просто так. Ну и ладно.

— Рассказывать, что ли? — немножко обиженно спросил Ондрей.

— Конечно, дед, — успокоил его Учитель.

— Вдруг слышит молодой пан князь серну, да совсем не с той стороны, с которой, значит, ждет. Чего-то там шуршит в чаще. Бац! Ваша светлость! — кричит Хольцкнехт. — Не стреляйте, господи, это я, Хольцкнехт!..

— Про графиню, — лаконично потребовал Лацо.

Гержак нерешительно оглянулся на старика. Немного смущенно погладил свои седые, тщательно подстриженные усики, указательным пальцем сдвинул со лба охотничью шляпу.

— Как Этелька Гуттманн-Эстергази приезжала в Татры свой день рождения праздновать — это я уже рассказывал?

— Рассказывал, но все равно теперь по-другому расскажешь. Так что валяй, — сказал Кисс:

— А все же, Лацо, не следовало тебе так резко на бухгалтера накидываться, — проговорил Учитель, словно и не слышал предыдущих разговоров.

— Мне тоже не понравилось, — подхватил Хацар. — Бухгалтер человек порядочный. И насчет этих людацких профсоюзов он ничего такого не хотел сказать. Ясно, гардисты жмут на Бородача, чтоб его люди тоже вступали… И вообще, он мог бы, бухгалтер-то, если б хотел, многое считать не так. Кабы хотел, мог бы выплачивать нам не как за корчевку вручную. Он-то прекрасно знает, что мы корчуем трактором, а засчитывает вроде мы вручную…

— Да не в одной корчевке дело, — воспользовался случаем и Ондрей: Лацо так грубо перебил его, а он ведь еще не кончил рассказ про князя и егеря! — Вообще нехорошо зря сердить людей, тем более у нас рыльце в пуху из-за этих незаявленных…

Дед в ужасе осекся, сжался, побледнел весь, руку в отчаянии прижал к груди — прямо-таки библейским жестом раскаяния.

Пять секунд оглушенного молчания были как катастрофа. Все поглядели на Лацо и тотчас перевели взгляд на Мартина.

— Подумаешь, какое дело, припрятали пару ружей, — проговорил тот среди тяжелой, как глыба, тишины.

Напряжение нарастало стремительно, как огонек, бегущий по бикфордову шнуру к заряду динамита. Никто еще не видел Лацо таким багровым; челюсти его ходили, как камнедробилка.

— Что ты мелешь? — выдавил он из себя, но голос был не его. — Какие ружья, где ты слышал такую чушь?

— Не делайте из меня дурака, мы ведь, кажется, товарищи, так? За кого вы меня принимаете? — сказал Мартин.

— Я хочу знать, кто тебе накуковал! — крикнул Лацо. — Это не шутки, понял?!

Он переломил о колено ветку, обе половинки швырнул в огонь; из огня вырвался сноп искр.

— Никто мне ничего не накуковал, только ведь я и сам соображаю. Тут и школьник догадался бы.

Внезапно Лацо совершил небывалый поступок: стащил с головы шляпу и шмякнул ею о землю. Затем поднялся и пошел к бараку, его шишковатый, совершенно голый череп отсвечивал красным в зареве костра. Все в каком-то оцепенении уставились на татаровскую шляпу: произошло, нечто из ряда вон выходящее. Что-то переменилось, и переменилось не к добру. Теперь в бригаде все пойдет не так, как прежде.

Первым поднялся Ондрей. Поднял шляпу, отряхнул ее о колено и пошел за Лацо:

— Шеф, погоди! Постой же!

— Возьми веревку и ступай повесься, — процедил Лацо. — Не то я тебя сам убью.

Гержак, вместо повествования об Этельке, заливал костер. Вышло как-то так, что с одной стороны костра оказалось пять человек, а напротив — один Мартин. От кострища валил отвратительный смрад, ибо не могут ужиться вода с огнем.

— Ладно, возьму это на себя. — Учитель отвел Мартина в сторону. — Согласен с этим Лацо или нет — его дело.

Учитель и Мартин медленно пошли вверх, к вершине Рагули. В просветах между древесных крон мигали звезды, но стволы заливала тихая и теплая тьма.

— Беру на себя ответственность за всю бригаду, ничего не поделаешь. Пускай это звучит как учительское назидание, но люди должны жить друг с другом на принципе доверия. Все мы пришли сюда из разных мест — и пришли, быть может, главным образом потому, что там, откуда мы явились, перестало существовать доверие между людьми. Здесь, на горе, мы были до сих пор все за одного и наоборот. Ребята могут иной раз напиться, как сапожники, но при чужом даже спьяну никто словечком не проболтается. При чужом, Мартин.

Где-то близко тоненько пискнула со сна пеночка. Ночной лес тихонько шумел под холодным ветерком, тянущим с гор в долины.

— Так слушай же. Когда Гитлер проглотил остаток Чехии, и возникло Словацкое государство, не все словаки возликовали, как наивно воображает большинство чехов. Даже из людацкой партии кое-кто не знал, что им делать с таким «счастьем». В ту пору Лацо Татар отбывал переподготовку в армии. Вероятно, он почувствовал — и не он один, — что защита, обещанная нам Гитлером, — штука чертовски подозрительная; впрячься в одну повозку с этим подонком может только полное дерьмо или идиот. Как