Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Эстер уперлась руками в тонкую свою талию, сузила глаза.

— Это вы-то будете что-то там чистить?! — Она вложила в свои слова величайшую дозу презрения. — Уж не думаешь ли ты, что я тебя не знаю? Не помню, как ты нанялся к Гривняку голоштанным батраком, спал в хлеву, пока он не вышвырнул тебя, потому что ты и лошадь-то вычистить не умел, даже навоз из-под коровы толком выгрести не мог! И ты собираешься тут что-то чистить! Да ведь ты и на то неспособен…

— Ну, хватит! — рассердился гардист. — Мы лица официальные, так что прошу без оскорблений, хотя бы пан брат уже не… хотя печень не позволяет ему нести активную службу…

— И гнусный вертеп я тут не потерплю! — Желтолицый помахал кулаком в такт своим словам.

— Это что же вы называете вертепом? — Эстер отказали нервы. — Мы тяжким трудом поставили трактир, вот этими самыми руками, а вы только и сумеете, вашими-то руками, ограбить меня да погубить дело! Господи ваш гойский боже, по-вашему, пойдет кто-нибудь веселиться к полицейскому? Совсем рассудка лишились!

Орешанский нотарий поднял было успокаивающе руку, да тут же и опустил.

За окнами, заслоняя свет, промелькнуло несколько фигур, и в распивочную вступил Лацо Татар.

— Семеро жаждущих явились — наливай, корчмарка! — крикнул Лацо с порога. — Девки, пудритесь, сегодня вам задаст жару сам Ондрей! — И он так хлопнул Чепурко по сутулой спине, что тот подскочил.

Только теперь Лацо заметил четырех незнакомцев, опешил на мгновение при виде гардистского мундира и от того, что эти незнакомцы даже не сели. Однако тут же, во главе своей бригады, он двинулся к угловому столу. Шофер, сидевший там, встал.

— Вы получите постановление районных властей. С первого числа предприятие передается в другие руки, — холодно произнес гардист и, уходя, внимательно оглядел арийских посетителей.

Дверь захлопнулась. Эстер, сразу обессилев, неверным шагом подошла — не к стойке, а к угловому столу — и опустилась на скамью рядом с татаровцами.

— Слыхали, ребята? Может, вы сегодня в последний раз здесь… Но я им!.. Хотя бы пришлось поджечь дом! — выдавила она сквозь зубы; подергала столешницу, но стол был тяжелый, и Эстер лишь бессильно, дернулась сама. — Знать бы только, кто на меня донес! Своей рукой зарублю и собакам брошу! — Она вдруг всхлипнула и ударилась лбом об свои руки, брошенные на стол.

Лацо, побледнев, обнял ее за плечи. Но Эстер вырвалась, метнулась к двери.

— Бордель разрушаете, порядок наводите! — пронзительно закричала она вслед отъезжающей машине, — А что такое весь ваш новый христианский порядок, как не сплошной бордель!

На столе осталось мокрое пятно от ее слез.

С лестницы медленно спускалась Розита, за ней перепуганная Ружа. Обе слышали все через приоткрытую дверь первой комнатушки. Они спускались, и каждая ступенька скрипела на свой лад под их ногами.

— Кто мог на тебя донести? — хрипло спросил Лацо.

Эстер стояла в дверях, бессильно прислонившись к притолоке, и слезы скатывались с ее лица и впитывались в ткань черной блузки.

— Откуда я знаю? — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Они-то прекрасно знают, да не скажут, мерзавцы. Одно сказали — не орешанский.

Лацо оторвал от нее темный взгляд; взгляд этот медленно обошел распивочную, задержался на изображении семерых пирующих, затем прошелся по лицам сидящих за столом и остановился на Мартине. Все невольно тоже посмотрели на него; вдруг осознали, что смотрят на него, и поскорей отвели глаза.

Над угловатым столом повисла оглушающая тишина.

— Ружа, хоть ты налей нам пива, — сказал наконец Гержак. — Сдохнем ведь от жажды.

Хацар, в своем праздничном костюме, поднялся, привел Эстер к столу. Как-то так получилось, что сегодня ее место было не за стойкой, а за их столом.

— Аризатора на наш трактир! — Кисс несколько театрально всплеснул руками, с сожалением уставился на панно «Кушайте на здоровье». — Кто, как не я, может понять, что это значит!

И он положил руку на плечо Эстер.

Ведь и сам-то он… На повестки Кисс не реагировал, напоминания насчет уплаты налогов выбрасывал одно за другим, властям оставалось только отправиться к нему, в некое селение под Татрами, где он тогда стоял. Около кружившейся карусели, под музыку и хлопанье выстрелов в тире, остановилась такая же вот машина — на ней ему доставили приговор, означающий конец вольной жизни. «Замени-ка меня ненадолго», — сказал Кисс своему помощнику в полосатой майке, пошел в трактир, пробрался сквозь толпу танцующих и, не садясь, у стойки, опрокинул семь стопок подряд. Вернулся деревянной походкой, помощника отправил в трактир, а сам перевел скорости: карусель, на которой все места до единого были заняты, закружилась в обратном направлении. Кисс замаскировал коробку с рубильником и некоторое время издали любовался делом своих рук; когда первый пассажир начал блевать, Кисс двинулся прочь, поднялся по горячему от солнца склону к лесу. Там он лег на мох, устремил взор на Высокие Татры и вскоре уснул…

— Где Шимен? Почему не играет? — услышал Кисс голос Лацо.

— Правильно, пускай играет, — повернулся Кисс к заплаканной Эстер. — Что-нибудь грустное… Три десятки тому, кто выжмет слезу из шефа! — вскричал он и тотчас смекнул, что на сей раз идея не очень удачная.

Утром татаровцы, невыспавшиеся, с больной головой, заросшие щетиной, собрались восвояси. Мартин чувствовал обессиливающую усталость во всем теле, от подбородка до колен; в голове словно образовалась полость, наполненная непрестанным монотонным звуком.

Лацо отвел Розиту в сторону.

— Стряпать умеешь? — Ее длинные, сложные подвески в ушах закачались недоуменно, посверкивая, как бриллиантовые. — А то шла бы к нам на Рагулю стряпухой, если тебя отсюда…

— У вас Гержак готовит.

— Да как скверно! — вмешался Кисс, успокаивающе подмигнув Гержаку. — Скверно и мало, ты только взгляни на нас. — Он втянул живот и сунул за ремень брюк недопитую поллитровку.

— Жечь[78] правильная, — подошел Хацар; полнокровная физиономия и черный суконный пиджак, распираемый мощными телесами, делали его похожим на попа, слишком быстро разжиревшего в богатом приходе. — Опять заживем как люди. Будет кому зашить-постирать… Прокормишься при нас, да еще как! И весело у нас… Розита! — Он сложил руки в страстной мольбе. — И Ружу с собой возьми!

Он невольно растопырил пальцы на обеих руках, любовно взвешивая в воображении пышные прелести Ружи.

— Ага, стирать вам, — сказала Розита. — Может, и с мылом попросите… — Она скрестила руки на груди, склонила к плечу темно-рыжую голову. — Да вы что, ребята, белены объелись? Восемь мужиков в лесу, среди лисиц и волков… У вас вон даже кобыла есть. Может, мне и за кобылой ухаживать? Нет, я всегда говорила — обхохочешься с вами…