Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

кто увел подружку у меня… —

надсаживался опереточный певец с романтической дрожью в голосе. Старуха в кухне гремела посудой, из ее неподвижного глаза то и дело выкатывалась слеза.

По долине бежала-шумела горная речка, тащила за собой влажную дымку первого предвечернего холодка.

6

Мартин еще издали услышал тишину вокруг барака. Взялся за скобу — дверь не заперта. Вошел — полумрак, пахнет табаком, лошадиным пометом, пропотевшей одеждой. На койках беспорядок, свойственный мужчинам, — и ни души. Каштан в своем стойле скосил в его сторону глаз, пожевал пустыми челюстями.

В пятидесяти шагах от барака, у кострища, Мартин увидел Ондрея Чепурко. Словно сидит там старик со вчерашнего вечера, но костер погашен. Ондрей свежевал кролика.

— А где остальные?

— Учитель поехал на воскресенье домой. Остальные ушли в Орешанку. Это три часа ходу лесом, они успевают за два с половиной. А вот обратный путь занимает, случается, и двенадцать часов.

— А ты?

— Должен же кто-то дома остаться. Из-за Каштана. Было раз — ушли мы все на воскресенье, оставили Каштана одного, так дурень ведро опрокинул и полутора суток без воды пробыл. А жажда у такого мерина похлеще, чем у самого Лацо Татара. Потому как и весь он больше нашего шефа.

Старик говорил, будто хотел утешить Мартина, даже за локоть его застенчиво подержал.

— Вот увидишь, в другой раз и тебя с собой возьмут…

За сетью облаков солнце клонилось к Минчолу.

— Значит, они каждый раз оставляют тебя лошадь сторожить?

— Да мне ведь не трудно. Лошадей я сызмальства люблю. А они — меня. Ни разу так не бывало, чтоб кусачий конь меня укусил. Как служил я лесорубом в поместье, так однажды пару коней для нашего князя спас — да и для себя тоже.

— Это как же?

— Спас я их от мобилизации на фронт, еще при венгерской власти. Стянул потуже цепочки вокруг бабок, и через два дня, на комиссии, кони хромали, как старые калеки. А еще два дня прошло — заплясали, что тебе балерины. И знаешь, до каких лет дожили? Один конь — до тридцати, другой до двадцати восьми! А все оттого, что по-человечески за ними ухаживали…

Чепурко подвесил кролика за передние лапы на две скобы, вбитые в ствол ели. Кора на этом месте была содрана — видно, не один уже кролик распрощался тут со своей шкуркой.

— Завтра на обед, — ухмыльнулся Ондрей.

— Это на восьмерых-то?

Ондрей потянул его за рукав и молча, с каким-то торжеством, повел к пригорку за бараком. Замаскированная кустами, открылась дверца, а за ней — тайник: на почерневшем льду, усеянном хвоинками, лежали рядышком два кролика, заяц и окорок серны.

— Значит, у вас ружье есть? — спросил Мартин.

— Еще чего — задал бы нам жару Ткач!

Рукой, на которой не хватало двух пальцев, Чепурко показал в угол: там лежала связка тонкой проволоки.

— Не нравится мне это — силками серн ловить, — сказал Мартин.

— Нравится — не нравится… Мы тут не в прешпуркском[63] Гранд-отеле, а мясца-то хочется. Сам ты не облизывался по вечерам? Вот и нынче вкусно покушаешь. Если ребята подоспеют к ужину, Гержак зажарит зайца на чабреце и тимьяне. Когда Гержак за стряпню берется — тут у него не грех поучиться даже кухарке бановецкого священника[64]. Яна Гержака заяц на мяте, шалфее, чабреце и тимьяне — да тут облизнулся бы и сам наш пан президент Тисо.

Солнце просунуло косые полосы света сквозь кроны деревьев.

— А что, лесник Ткач давно на здешнем участке? — переменил тему Мартин.

— Откуда мне знать? Годков пять-шесть. А дом лесника стоит тут с незапамятных времен. Прежний-то, Беднаров, сгорел, после уж каменный поставили.

— Дом Беднара, скала Беднарка… Кто он был-то?

— Плохо он кончил — потому как изменил властям.

Мартин вопросительно наклонил голову.

— Разбойники тут в лесах когда-то хозяйничали; на дорогах в долине возы останавливали, а только награбленные серебряные монеты тоже бедным раздавали, точно как Яношик: мстили венгерским господам за то, что притесняют они словацкий люд. Вот раз остановили они коляску какого-то графа, тот выхватил пистолет, да в перестрелке и сам погиб, и кучер тоже. Лошади понесли, поймали их уже где-то у Поланского имения, а в коляске-то мертвый граф. Ну, это уже показалось жупану[65] чересчур: послал он на Рагулю целую роту солдат, перебить всех разбойников поголовно. А в ту пору Беднар уже их руку держал.

— Господский-то лесник — и держал руку разбойников?

— Ну да. Была у него красавица дочка, дороже для него всего на свете. И как-то, пока он верно служил господам на охоте, надругался над ней молодой граф со своими пьяными приятелями, так что она умом тронулась, да вскоре богу душу и отдала. Вот и Пошел старый Беднар в разбойники, может, подвернется случай отомстить. Только кто-то донес на него, и подступили к нему жандармы: носишь ты-де подлым разбойникам горелку, мы все знаем! Давай-ка, мешок на спину, и марш — на сей раз принесешь им еще и закуску! Это, чтоб тебе понятно было, Мартин, хотели, значит, жандармы намекнуть, мол, угостят они разбойников свинцовыми галушками. И не думай, говорят ему жандармы, не воображай, что будешь водить нас за нос по горам: если через три часа не увидим мы бандитское логово, отправишься на виселицу! А приведешь к ним — обещает тебе пан князь, несмотря на измену твою, сохранить тебе из милости жизнь.

Пошел Беднар-бачи. Шел по долине Рагульки, все вдоль речки, потом вверх по склону, по просеке — место это называют «Ветряная» — и дальше, выше, где-то по тем местам, где мы с тобой сейчас. Только не было тогда здесь ни широкой дороги, ни этого сруба, что я сработал. Все дальше вел Беднар тех, кто нес смерть, к вершине, тем лесом, где теперь страшный бурелом. Все дальше, все выше к утесам, к вершине Рагули. Там Беднар вдруг рванулся в сторону, да и прыгнул с той скалы в сто метров высотой. Сам понимаешь, разбойников тогда вовсе и не было на Рагуле — ушли на другую сторону Минчола…

Единственным неизуродованным пальцем правой руки — большим — дед Ондрей набил фарфоровую трубочку, потом показал ею куда-то в лес, даже поправился немного точности ради. Как будто не закрывал тот лес скалы у вершины Рагули.

— С той поры и зовется та скала Беднаркой. И будет так зваться веки вечные.

Воскресенье… Что делать с остатком свободного дня в лесной глуши, в этом, как выразилась Юлика, медвежьем углу?

Мартин пошел в направлении, какое наметил Ондрей Чепурко своей трубочкой.

В том