Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Опять вы хотите ссориться. Что за самоуверенность… И нечего усмехаться! Может, вы и впрямь как тот Артуш Виллани:

Вы, право, хуже, чем колдун!

Я думала, вы заблудились…[61]

Юлика оборвала: старуха складывала выполосканное белье.

— Ваш муж пошел в Глинковскую гарду по убеждению?

Лоб Юлики прорезала морщинка.

— Нынче почти все — глинковцы… А теперь, право, пора вам уходить, — торопливо проговорила она. — А то мать насплетничает Штево… Выходите задами, вниз по речке, потом обратно по дороге. Если случайно встретите его, — как будто вы тут не были. Так лучше. Прощайте.

На дороге к Рагуле на Мартина выскочил Казан. За деревьями свистнули — из лесу вышел Ткач.

— Откуда путь держим? — Лесник заговорил беспечным тоном, но в глазах его было подозрение.

— Из города, — сказал Мартин.

Вытащив пачку сигарет, он предложил леснику.

— Хорошо позабавились?

— Ну, девчонки, сами понимаете… И кино там, и вообще…

Казан кружил вокруг них, сдержанно взлаивал на Мартина.

— Куш, Казан! — прикрикнул на собаку Ткач. — Что же это вы — из города, да кружным путем?

— В автобусе задремал. Проехал поворот к лесной конторе, — ответил Мартин, а в глазах его гнездилась насмешка.

Они даже сигареты не выкурили до конца, — разговаривать было не о чем. Лесник два раза оглянулся, уходя, но Мартин удалялся размеренным шагом. Белка перебежала ему дорогу, он не обратил внимания.

— Я этого новенького встретил, Мартина, — сказал Ткач, повесив в сенях ружье на вешалку из рогов серны.

— А ты говорил — в пивную пойдешь, — отозвалась Юлика.

— Я тебе кофейку вскипячу, с дороги-то, — высунулась из кухни старуха.

— Что ему тут было надо? — Ткач ногой подвинул к ларю в сенях скамеечку для снимания обуви, зацепился носком за низ ларя, чтоб легче стянуть промокшие сапоги.

— Уж не сказал ли он, что у нас был? — насторожилась Юлика.

— Сказал — из города идет. — Ткач заглянул в кухню, понюхал, обежал взглядом стол, посуду в тазу. — Значит, никто не заходил по дороге?

— Не нравится мне этот человек, — сказала старуха, бросая в кружку три куска сахару. — Если перед ним картинки со стены падают — что-то тут неладно. Не для того ты картинки рисуешь, чтоб они падали со стенки, когда на них чужой глянет.

— Значит, все-таки был он тут! — Ткач с торжествующим видом прислонился к притолоке и, не спуская с жены прищуренных глаз, не глядя, сунул ноги в домашние туфли, которые принесла Юлика.

— Как же не был! — удивилась старая. — Сам ведь знаешь, когда еще та гроза была! Когда перед ним портрет странника свалился!

Ткач, не удовлетворившись этим, прошел в комнату, недоверчиво откинул скатерть, прикрывавшую мольберт.

— Ручонки-то, как у принцессы! — произнес он в пространство. — Ему такое же место на Рагуле, как барменше в угольных копях!

— Он чиновником был, — бросила Юлика из сеней.

— Чиновник: нешто это гарантия? Вон доктор Карпати тоже был чиновник. Директор, шишка — а теперь за решеткой сидит. Я тоже чиновник: мало ли у меня разных бумаг? Однако, чтоб быть порядочным чиновником, нужно иметь не только тут, — Ткач шлепнул себя по лбу, — но и тут! — И он поднес к Юлике свой красный кулачище.

Приковыляла старуха с кружкой. Кофе был только с огня, но Ткач залпом выпил половину.

— А теперь — тихо!

Он наклонил свою большую, грубо сработанную голову, погрузился в созерцание начатой картины: человек, похожий на него самого, одолевает в схватке огромного волка, вставшего на дыбы.

— Абсолютная тишина! Посуду не мыть! Маменька, сидите себе в кухне, сложив руки. Вам работать незачем, на то есть Юлика. Юлика, модранского![62]

По комнате распространился густой запах скипидара. Юлика принесла бутылку.

— Я сказал — модранского. В большой бутыли, в погребе.

— Пойди найди ее в темноте. Опять ты куда-то фонарик задевал.

Ткач снял со стены керосиновую лампу, зажег, подал Юлике.

Он подступал к мольберту и отступал от него, водил кистью в воздухе, не касаясь холста — примеривался.

— В конце концов должен Бородач провести к нам электричество! — проговорил он громко и сердито, хотя в комнате никого не было. — И радио, связь с миром. Живешь тут как на забытом посту… Как скот бессловесный! Немцы в Голландии побеждают, вон уже за Бельгию взялись, а мы тут почти ничего и не знаем!

— И что из всего этого выйдет? — Юлика сложила руки на животе — она услышала монолог мужа, возвращаясь из погреба.

Ткач залпом допил кофе.

— Почему только полбутылки? Черт подери, ведь бутыль-то полная!

— Полбутылки ты еще утром выпил.

— Ну, теперь чтоб тихо! Требую полной тишины!

Он собственноручно запер дверь за Юликой; завел граммофон на столике.

Глубоко в долине

серна воду пьет,

а в кустах — охотник,

сейчас ее убьет… —

захрипела, подрагивая, пластинка, собака во дворе залилась лаем.

— Электричество и телефон! — проговорил Ткач очень громко, чтобы заглушить и граммофон, и лай. — Черт возьми, может ведь поступить ко мне срочное сообщение!

Проклятый этот Мартин с его насмешливым взглядом…

Казан не был поклонником музыки, он лаял страдальчески, не переставая. Ткач отошел от мольберта, запрокинул голову — затылок побагровел. Пренебрегая стопкой, он потянул модранское прямо из горлышка.

Я не серна, меня

мать заколдовала,

что за лесника я

пойти не желала…

— Куш, Казан! — взревел Ткач и отшвырнул кисть.

Как этот тип пожимал руку Юлике! Так долго руки не жмут…

— Юлика!

Она появилась в дверях, черная коса уложена вокруг головы. Ткач за руку повел ее в угол, она не понимала. Заставил сесть на застеленную кровать, снял с нее туфли. Какая узенькая нога, хоть принцессе впору… Ухватив ее за ступни, поднял, ей ноги на постель.

— Не дури, у меня тесто перестоится…

— Жена ты мне или нет!

— Образумься, ведь маменька…

— А мне плевать. — Он развязал ей фартук, начал расстегивать блузку.

— Неужели не можешь…

— Воскресенье у нас или что?

Он перевернул пластинку на граммофоне. Дикими глазами глянул на картину: охотник в зеленом полон сил, победитель — над природой, над всеми, над целым миром…

Я на свадьбу, милая, твою прихожу,

кому белу ручку дашь, я погляжу…

Ах, зачем, зачем дубинка у тебя?..

Здесь ведь ей не место, пожалей, себя… —

рыдала, подрагивая, пластинка.

— Не знаешь ты, что такое искусство, не понимаешь, что оно дает человеку — и чего от него требует…

…Я убью, убью