Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

пыли постепенно опустилась. Хацар, чья шапчонка с дырочками напоминала божью коровку, слез с трактора и мелом вывел на раме очередную черточку. Потом уселся рядом с Гержаком на поваленное дерево и закурил вполне заслуженную сигарету. Успокоившийся мотор звонко отбивал холостые обороты.

В трехстах шагах ниже Мартин с Матеем Киссом кидали щебень в две вагонетки. Когда вагонетки наполнятся, сверху придет Ондрей с Каштаном на поводу. Каштан потащит вагонетки по извилистой узкоколейке на расчищенную площадку, там Ондрей опрокинет их и разровняет щебень.

Мартин вилами бросал и бросал щебень, а кучи все не убывало. Меж деревьев залегло безветрие. Лес окутывала дымка — в полосах солнечного света видно было, как под воздействием тепла поднимаются испарения от мхов, пропитанных влагой недавно стаявшего снега. Вилы казались стопудовыми, деревья будто и тени никакой не давали.

— Весна — паршивое время для работы, — сказал Матей Кисс.

Он проводил взглядом Мартина, который пошел в сторону барака: зачерпнув под елкой горсть последнего снега, Мартин приложил его к лицу, потом к затылку и скрылся в будочке. («Мы ребята культурные», — сказал Гержак, когда они тут устраивались: Ондрей выпилил в двери нужника отверстие в форме сердечка, вероятно, по той причине, что, сам того не сознавая, всякую работу делал с любовью.)

Возвращаясь к месту работы, Мартин увидел, как Матей споро орудует вилами…

Снизу, из леса, донеслось знакомое тарахтенье малолитражки. Подошел Ондрей с вагой в руке, ведя на поводу Каштана.

— Бородач! — Ондрей повернулся ухом в сторону долины, повесил вагу на борт вагонетки.

Шум мотора усилился, потом заглох — машина завернула за склон на витке горной дороги.

— Ты зачем мою вагонетку нагружал? — спросил Кисса Мартин, когда Ондрей с Каштаном отошли.

— Ничего, — нахмурился тот; наступило молчание, тягостное для обоих. — Я когда сюда пришел, то первую неделю ходил, словно мне хребет перебили. Потом-то привыкаешь.

— Откуда ты сам-то?

Кисс, вроде нечаянно, встал на кучу щебня и сразу как бы вырос.

— Карусель я держал. И качели — одни для взрослых и, поменьше, для детишек. Качели первый сорт, можно было велеоборот делать, если как следует раскачаться.

— В городе, где я на автобус садился, была ярмарка с каруселью, — вставил Мартин.

— А тут явились — плати, говорят, налоги. При республике старосты тоже на лапу требовали. Были деньги — платил, а то, бывало, кончится день, хлестнешь кобылу — и айда в другое место. А теперь? Навели свой, христианский, порядок, все мы нынче родня, стало быть, плати в нашу казну, а нет — значит, ты подозрительный, к Чехии тянешь, отдавай лицензию! А фигу с маком не хочешь, рясоносный пан вождь нации?![56]

Малолитражная «татра» с перегревшимся мотором из последних сил карабкалась в гору. Адольфек сидел рядом с инженером и, счастливый, скалил зубы, высовывал из окошка маленькую, как бы сплющенную с боков голову. Внизу, очень далеко, в самом конце долины, там, откуда они выехали, ярким пятном мелькнули красные крыши лесопилки и лесной конторы. Адольфек радостно показал в ту сторону, протянув руку перед самыми глазами инженера.

— Сиди смирно, а то врежемся, — сказал Бородач.

Выползли из-за последнего поворота; «татра» тащила за собой синее облако из глушителя. Татаровцы двинулись навстречу, Адольфек замахал им из окошка.

— Опять нам грузовик пива не привез, шеф! — сказал Лацо Татар инженеру, когда тот выбрался из машины. — Будто мы и впрямь на забытом посту…

— У тебя-то как — обошлось? — с оттенком беспокойства спросил инженер.

Лацо поднял было руку положить на плечо Бородачу, но только дернул его за рукав и подмигнул:

— Порядок, шеф. Не думаете же вы всерьез, что я стану делать на плацу «напра-во!» да есть глазами начальство!

— Ну и слава богу — только этого нам не хватало. — Инженер вздохнул с облегчением и откинул заднее сиденье «татры»: в багажнике стоял ящик пива.

— Этого нам не хватало, — озабоченно повторил Адольфек.

Обрадованные Чепурко с Киссом вытащили ящик, понесли прочь.

— Обалдел?! — крикнул Кисс Ондрею и повернул старика к бараку. — Тащить пиво в наш ледник — это при начальстве-то?!

Адольфек накинул на плечо лямку ящичка с измерительными приборами, на другое плечо взбросил вешку и нивелировочную рейку. Возбуждение встречи улеглось, татаровцы вернулись к работе.

Где-то наверху прерывисто рычал трактор, в несколько наездов выдирая пни. Ондрей ходил с Каштаном, временами из-под копыт лошади выбивалась искра. Опорожнив вагонетку, Кисс усаживался на конец деревянного рычага между рамой и колесом и скатывался вниз по рельсам с такой бешеной скоростью, что у Мартина всякий раз замирало сердце — успеет ли затормозить?

Лацо с Учителем и Габором срывали косогор, сужавший дорогу. Временами Лацо, всадив кирку в землю, трогал нагрудный карман: тут он, прощупывается под потертым вельветом, чудесный карандашик…

Солнце за деревьями коснулось вершины Минчола.

— Почему мы возим щебень в гору? Неужели нельзя доставить его туда разом, на грузовике? — спросил Мартин; над дорогой поднимался горьковатый запах лошадиного пота и свежих лошадиных яблок.

— Земля слишком размокла. Пусти по ней груженый грузовик — все к черту разворотит.

— Перекур! — заорал вдруг Лацо во всю глотку.

Ребята сходились к бараку. Лацо помахал рукой Хацару с Ондреем, чтоб прибавили шагу, — ему казалось, они еле бредут. Да ведь они ничего еще не знают! Откуда им знать?

— Ну, карандаш, и что? Красотка, факт, хороша.

Лацо наклонил карандаш — глаза его горели, как звезды на августовском небе.

— Христе боже! — прошептал Кисс точно так же, как и сам Лацо тогда, в станционном буфете.

— Дай-ка! А теперь, сучка, совсем голая!

Ребята вырывали карандаш друг у друга. Габор уронил его.

— Что делаешь, язви тя! — крикнул Лацо. — Тебе только дай что-нибудь в лапы… Теперь она, ну-ка, перестанет раздеваться!

Но голливудская красотка по-прежнему по первому требованию спускала купальник.

— Ух ты! — Хацар, в завистливом восхищении, опустил руки; уши у него пылали, но это могло быть просто отражением красной шапчонки.

— Стоп! — энергично заявил Лацо. — Нечего — над дорогой, у всех у вас руки-крюки…

Он увлек ребят под деревья, где под ногами был мягкий, как губка, мох. И стал в двух шагах, наслаждаясь их волнением.

— Это еще не все! — сказал он, когда бригада налюбовалась чудесным карандашом.

Из сумки, с которой ездил в город, Лацо вынул новенький фотоаппарат. В первую минуту все лишились дара речи.

— Тебя только пусти! — протянул Габор, и в этих словах содержалась изрядная доля восхищения.

Черный ящичек переходил из рук в руки; это был дешевый аппарат с примитивной оптикой.

— Не хватайте руками линзу! — предостерег Лацо.

— Сфотографируй нас! — попросил Кисс. — Пускай память останется. Память о Рагуле, елки-палки!

— Ладно, сфотографирую, — Лацо прямо-таки смаковал это волнующее слово. — Сделаю снимок не