Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Не ори так, приятель, выпьем лучше. Я тебя люблю. А моя старуха глупая кляча. Тощая дура, кляча, ее на живодерню, и то из милости. Пан главный!

— Дай. — Лацо вырвал карандаш из рук толстяка, отошел к окнам на противоположной стороне буфета, где было светлее. И долго торчал там, между двумя занятыми столиками, в своей засаленной шляпе, восхищенно переворачивая карандаш и не обращая никакого внимания на то, что толкает при этом сидящих за столиками.

— Я их так отделал, господ военных, что моргать не поспевали! — крикнул он толстяку через весь зал. — На сборы, это сейчас-то, а поваленный лес короед сожрет!

Шумно протопав к столику девушки, он опустился на стул рядом с ней. Стал уговаривать ее выпить рому, она отнекивалась, тогда он обхватил ее своей огромной ручищей за плечи и показал, как легко теряет купальник красотка на карандаше.

— Пан главный, счет! — пискнула девица.

— Брось ты эту курву. — Толстяк, взяв Лацо за руку, увел его от девушки — ему не понравилось, что тот насильно заставлял ее пить, причем облил ей блузку. — Выпьем лучше! — он поцеловал Лацо в обе щеки.

— Больше не буду, — сказал Лацо. — Мой автобус уходит.

— Твой автобус уходит? — обиделся толстяк. — А мой поезд не ушел? Не выпьешь со мной — по шее получишь! — И он замахнулся, его горло, стиснутое пропотелым воротничком, потемнело от прилива крови.

— Господа просили счет? — Официант мигом очутился перед ними. Из кухонной двери пахнуло подгоревшей подливкой.

— Пополам, — сказал Лацо. — Козел он, этот старший лейтенант! Три вшивых звездочки, а воображает, будто кого…

— Нет! — крикнул толстяк. — Я тебя пригласил, верно?

— Пополам, — стоял на своем Лацо.

— Пятьдесят три семьдесят. — Официант поставил на стол последние две рюмки рому и положил листок со счетом. Толстяк рылся в своем замызганном бумажнике. Лацо выложил на стол три десятикроновых бумажки.

— Пятьдесят три семьдесят, — безучастно повторил официант и зевнул, не разжимая челюстей.

Толстяк все копался в бумажнике, вращая своими огромными глазами с коричневатым белком. Нашел монету в пять крон, величественным жестом сунул ее обратно.

— Тогда давай карандаш, — сказал Лацо и выложил еще две десятки.

— Карандаш стоит сорок крон, и потом я сказал — пополам, дружище. Такой карандаш — вещь в Европе еще неизвестная.

— Не бери на пушку резервиста! Я военного прокурора чуть до инфаркта не довел, и все-таки ничего он не мог доказать. Вон стоит мой автобус.

— Сорок крон, — сказал толстяк. — Черт возьми, не люблю торговаться: пригласил я тебя на рюмку или нет? Такого карандаша еще не видывали в нашем христианском государстве.

— Тогда так отдай.

— У меня только два осталось, не отдам.

— Мне этот карандаш позарез нужен, пойми, друг! Должен я его заполучить, хотя бы убить тебя пришлось. Три десятки за карандаш — во как хватит. И еще неизвестно, долго ли эта девка вообще будет раздеваться. А тогда что? Только и останется, что просто писать им. — Он положил шестую десятку на облитый подносик. — Видишь автобус? — Он повернул упрямую голову толстяка к окну. — Этот автобус не вечно там будет стоять! А я работаю на объекте государственной важности…

Тут Лацо изумленно смолк: на той стороне площади он увидел «татру» Бородача. Около машины стоял сам инженер, разговаривая с Мартином. «Откуда здесь взялся Мартин?» — шевельнулась мысль в затуманенном мозгу Лацо.

— Чего это у них друг с дружкой? — вслух произнес он.

Бородач отпер машину, Мартин сел рядом с ним. «Татра» укатила, разбрызгивая лужи.

— Ну и барин затесался в нашу компанию, — пробормотал себе под нос Лацо.

Толстяка это не интересовало.

— Здорово ты меня обвел, резервист! Таскал бы уж лучше свои бревна с Груня лошадьми… Таких дураков, как я, только ленивый не облапошит…

Он поднялся с обиженным видом.

Деревенской девушки уже не было за столиком, но рюмка рому стояла нетронутая. Толстяк устремился к ней, кинул себе в глотку оставленную порцию, на Лацо он больше не оглядывался. Выходя на перрон, так двинул плечом в дверь, что в зале все дрогнуло.

4

Инженер Бородач вошел в комнату, коротко обнял Иоланку за плечи:

— До свиданья, милая. До вечера.

Иоланка выщипывала пинцетом брови перед высоким трюмо.

— Куда ты?

— На Рагулю.

— А я думала — в Братиславу.

— Со штативом и нивелиром-то? Это платье тебе к лицу, Иоланка.

— Чего-то мне хочется. А чего — не пойму.

Инженер, не зная, что на это сказать, выглянул в окно. Оно все было заполнено одним цветом: слитным зеленым цветом леса.

— Хочешь, поедем со мной?

— Господи, куда? На Рагулю?

Он промолчал.

— А я поняла, чего мне хочется: малюсенький такой бутербродик с маслом и черной икоркой. И один-единственный бокальчик шампанского.

— Не съездить ли нам в субботу в Братиславу?

— Прекрасно. В воскресенье с утра наведем красоту и отправимся в «Карлтон» кофе пить, словно какой-нибудь дяденька из Середа, приехавший покутить в, столицу… И потом четыреста километров трястись обратно… чтоб к семи утра на работу… В лес.

— Нелегко тебе, милая, — вздохнул Бородач. — Да и мне тоже. Но я не виноват, так уж получилось.

— Я ведь тебя не упрекаю. Просто сказала, что хочется чего-то… Могу же я чего-то хотеть. Точно так же, как и не хотеть. Скажем, вечно слушать визг циркулярной пилы. Или, когда пила не орет, слушать эту тишину. И видеть Адольфека. На каждом шагу попадается мне Адольфек.

— Он не виноват, что любит тебя.

— И я не виновата, что меня все раздражает!

— Не так громко, милая. Нынче ведь не знаешь, кто может… — Он кивнул головой в ту сторону, откуда, через коридор, из конторы доносился треск арифмометра. — В конце мая отвезу тебя к маме. Поживешь в Братиславе недельки две. А на сегодня даю тебе совет: посмотри-ка в зеркало, как тебе идет это платье! Какая у тебя в нем фигура!

— Фигура у меня и без платья.

— Нет, право, оно превосходно.

— Благодарю. Только скажи еще, кого мне им ослеплять? Адольфека?

— Ты нравишься не ему одному, но, например, еще и мне. Ну, пока, дорогая. Постараюсь вернуться пораньше.

Лес у подножья Рагули полнился пронзительным, захлебывающимся ревом гусеничного трактора. Стальной трос натянулся, как струна. Пень сопротивлялся, трактор вздыбливался — ржущий жеребец на короткой узде. Блеснул на солнце топор. Гержак перерубил корень, который считал главным препятствием: недавно его чуть не убило концом лопнувшего троса. Наконец, после повторных попыток, пень сдался: с треском выворотился вместе с корнями, на которых налипла гигантская лепешка земли. Поднялась желтая пыль, позолотив воздух. Хацар оттащил в сторону поверженного противника, словно быка с арены. Завеса