Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

месте, куда дотянули дорогу, торчал, перекосившись, трактор: редкость на стройке с восемью рабочими. Но лес — великая ценность: немцы дали машину лесной конторе после того, как этот тягач послужил им в войне с Польшей. Трактор вонял маслом и мазутом — чужеродное чудовище, нарушающее гармонию пустынного уголка природы.

Все больше попадалось погибших деревьев. Удивительная прихоть урагана: в густой чаще тридцатиметровых елей вдруг — одна переломлена посередине, как спичка. Вывороченные стволы с огромной земляной нашлепкой на корнях. Стволы, согнутые у верхушки или у самого комля, давно выплакавшие беззвучные смолистые слезы…

Тропинка терялась в хаосе поваленного леса. Мартин перелезал через поверженные деревья, продирался сквозь переплетение ветвей. И вот впереди блеснули белые скалы под вершиной Рагули — их уже нечему стало закрывать: на целый километр впереди полег мертвый лес. Одиночные сосны, вознесшие к небу пышные кроны, только подчеркивали его поражение. Лесной запах был здесь сильнее, чем запах живого леса, густой, резкий — так пахнут кладбища…

Медный диск солнца медленно катился по склону Минчола, все время точно по склону, казалось, он никогда не закатится. Мартин сел на поваленное дерево. Между колоннами скал зияли черные жерла почти неприступных пещер. Которая из них — Беднарова скала? Она одна представлялась Мартину нужной: для него она была единственной.

Что-то зашуршало в прошлогодних листьях. На краю торфянистой лужи Мартин разглядел ужа. Уж неподвижно лежал на крошечном пляжике из гумуса, приподняв плоскую головку. Поверхность лужи молниеносно взрябилась — на ее противоположной стороне раздался тоненький предсмертный писк землеройки. Борьба была недолгой. Челюсти ужа раздвинулись неправдоподобно — казалось, его давит рвота судорожными толчками… Но то был всего лишь маленький эпизод в жизни природы, где равно есть место и любовной игре, и насилию; только насилие в природе вызывается чистыми побуждениями; до жестокости его возвел царь творения.

Солнце наконец прожгло лесистый гребень: теперь от него остался только кроваво-красный серпик, убывающий с поразительной быстротой. Мартин все сидел, сгорбившись, на сломанном стволе. Тишина врывалась ему в уши — и будто в самое сердце, глухая тишина; словно даже птицы избегали этого кладбища, напоенного бесполезным запахом смолы и тления.

Беднарова скала мягко белела вдали, она безмолвно высилась там от века. Мартин долго смотрел на нее, упорно, не моргая; такая у него была игра в детстве. В глазах начали мелькать искорки — и теперь он ждал, что они, как в детстве, перенесут его в какой-то нереальный мир. И верно: сквозь концентрические темные круги он увидел, как сорвалось с Беднарки человеческое тело… Оно падало медленно, ударилось о выступ скалы, отскочило дугой, набрало скорость. Вот. Конец. Мертвый уже не подлежит ни закону, ни беззаконию. Хорошая возможность сказать свое последнее слово любой превосходящей силе…

Когда Мартин вернулся, все были уже дома. Пахли они дымом, но не тем, который поднимается от горящих дров; в их запавших глазах засела усталость после бессонной ночи. С оттенком угрызения совести они спросили Мартина, где он был.

— Так, побродил по окрестностям. До самых пещер под Рагулей дошел. Жалко, фонаря не прихватил.

Лацо Татар резким движением сдвинул со лба шляпу.

— Что ты там делал?

Заметив, как удивило Мартина его поведение, он вернул шляпу на прежнее место.

— А что делать в пещерах? Когда я был мальчишкой, мы часто лазили во всякие дыры. Даже по веревке спускались. Один раз залезли в пещеру, а начался ливень. Вода потоком хлынула через вход, да с такой силой, будто из пожарной кишки. Несколько часов тряслись мы там от страха и холода, мокрые насквозь, пока вода не пошла на убыль; могло затопить, как мышей.

Лацо с беспокойством обвел глазами товарищей: те смотрели как-то рассеянно, только Гержак упорно следил за усилиями жука, перебирающегося через дорогу.

— Где Учитель? — спросил Мартин, когда молчание затянулось.

— Он, когда домой уезжает, возвращается в понедельник утром.

— Так что же, Гержак, есть у тебя мята и тимьян для кролика? Развести огонь-то? — заговорил Ондрей.

— А ну тебя с твоей стряпней, — Гержак, зевнув во весь рот, отпихнул ногой пустую консервную банку, та отлетела к кострищу. — Черт вас не возьмет, коли порубаете хлеба с салом. Тем более мы пиво принесли.

7

Бескрайними лесами под Рагулей уже довольно долго разносилось, приближаясь, тарахтенье мотора, похожее на звук пасхальной трещотки. Временами тарахтенье стихало — значит, машина, взбираясь по серпантину, заворачивает за крутой склон; зато потом оно раздавалось тем громче. Татаровцы с разных сторон потянулись к бараку. Субботний полдень, кто же еще может приехать по этой каменистой дороге, как не бухгалтер с зарплатой?

Но прежде самой «татры», испещренной пятнами грунтовки, явилось облако серо-синей вони. За рулем, как и ожидалось, сидел бухгалтер. Из окна машины торчали какие-то палки — при ближайшем рассмотрении оказалось, это ножки мольберта. Из противоположной от шофера дверцы вылез лесник Ткач. Небрежно ответив на приветы, он нахмурился, сосредоточиваясь, стал подбирать сюжет. Сюжет нашелся довольно быстро. Ткач поставил мольберт с чистым холстом недалеко от барака — так, чтобы в поле зрения попало и кострище, окруженное восемью чурбаками.

— Пан лесник! — Дед Чепурко, расписавшись в получении зарплаты, подобрался к Ткачу. — Дом этот построил главное я, да вы знаете. Может быть… — Он потянул себя за указательный палец, так что в суставе хрустнуло. — Может, вы… это… и меня пририсуете?

Ткач, сидевший на трехногом складном стуле, вытянул правую руку на уровне глаз. В руке он держал палочку.

— Знаешь, что я сейчас делаю? Я сейчас визирую. Скажем, меряю палочкой стену сруба и, как говорится, переношу на холст. Это называется визировать.

На Ондрея пахнуло спиртным духом.

— Стало быть, если я, к примеру, встану перед бараком, вы и меня палочкой-то смерите? Встать мне туда?

— Рабочий день не кончился, Чепурко. Еще два часа. Таким манером мы дорогу к бурелому не построим. Если будем строить дорогу к бурелому таким манером, все короед сожрет. Ты не смотри, что я искусством занимаюсь: что касается лично меня, то я сегодня выходной — за ночную работу.

— Стало быть, вас уже и ночами по лесу гоняют? — удивился Ондрей.

— Ночное учение наших отрядов, — мрачно ответствовал Ткач. — А все через эту нелегальную большевистскую сволочь. Можно было ждать — поубавят прыти-то, коли теперь уж и Франция пала, и на Англию немец замахнулся. А они — нет, по-прежнему тайно бунтуют, антихристы.

Старый Ондрей неохотно поплелся работать, по дороге озабоченно оглядываясь на лесника.

Два часа спустя, когда Лацо Татар свистком возвестил конец смены, картина у Ткача была почти готова: сруб, озаренный пляшущим пламенем костра, сбоку у входа — «татра» (ее Ткач изобразил прежде всего,