Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

На обед обитатели дома сошлись опять в полном составе; те, кто еще был способен вообще осознать возвращение Форейтки, испытали что-то вроде облегчения. Иерусалимка, в конце концов, не голубятня, и старость не любит проявления экстравагантности ни у старых, ни у молодых.

Сандра со своим стулом перебралась к столу избранных, присела на него как-то бочком.

— Мы хотим записать на пленку «Дочь поджигателя»[24]. Будете играть? — спросила она пани Софи.

— Что еще за бред? А какую роль?

— Бродячего музыканта — пьянчужку Валенту.

— Я… я вас ужо палкой! — задушенно вымолвила Софи и действительно стала ощупывать спинку стула, ища трость. — So eine Gemeinheit![25] — рявкнула она голосом капитана от кавалерии на плацу.

— Видите ли, это и есть тот самый голос, какого я среди беззубых стариков не найду.

Столующиеся, закончив обед, расходились поодиночке; за столом остался один Богдан, он нарочно доедал не торопясь, поджидая Сандру, чтобы выйти с нею вместе.

И тут случилось это.

Из двух желтых ящичков на стене, как всегда во время обеда, лилась невоспринимаемая музыка. И вдруг откуда-то пришел раздражающий импульс, органы чувств не смогли сразу его идентифицировать. Богдан положил кусок пудинга обратно на блюдце и сидел не шевелясь. Ящичек на стене. Или его обманывает слух? Он взялся за сердце: оно билось, как вспугнутая птица. Он резко встал, свез скатерть, еле успел подхватить падающее блюдце.

— Сандра, вы слышите?.. Ведь это же мое сочинение! — Он заставил ее подняться из-за стола, держа за руку, подвел ближе к репродуктору. Напряженно слушая, он в упор смотрел ей в глаза, как будто музыка лилась из них. «Чешское каприччио»!

Кто-то, выходя из столовой, неосторожно отпустил дверь, и она громко хлопнула; Богдан в возмущении оглянулся. Еще двое встали, именно сейчас им до зарезу нужно было рассказывать друг другу нечто архиважное. Богдан нервно окрикнул их. Ну что за люди, как они могут уходить, когда передают его музыку! Сандра…

Его сочинение кончилось, за ним без перерыва последовало другое. Богдан стоял на месте, и ему казалось, что ноги под ним подкашиваются. В корне носа он ощутил что-то едкое, только бы слезы не выступили на глаза — нельзя перед Сандрой, ведь он мужчина.

— Ну вот видите — и по радио вас играют. Чего же вам еще?..

Он проводил Сандру до дверей ее комнаты, говоря что-то сумбурное и сразу же о том забывая. Его слегка нервировало, что вот сейчас Сандра попрощается, вместо того чтобы остаться с ним рядом, спокойно ляжет в постель и, может быть, даже уснет…

Он сбежал вниз в читальню, где на столике лежали газеты, но ему пришлось сесть, сердце продолжало бешено колотиться, и к горлу подступала знакомая сладковато-жаркая волна: последний раз Богдан пережил нечто подобное во время прогулки, когда его внезапно настигла гроза и последние сто метров до дома он почти бежал. В нетерпении отыскивал он программу радиопередач; вот она: 12.15 — популярная музыка — «На веселой волне»… Он перелистал все дневные газеты, раскрыл радиопрограммы на неделю, не напечатано ли где-нибудь там имя автора. Нет, это невозможно, за полчаса прозвучит десять — пятнадцать вещиц, нельзя же их все перечислить…

О сне он не мог и подумать: никогда еще полуденная сиеста не тянулась так нескончаемо. Он даже поймал себя на том, что слушает под дверью у Сандры — но оттуда доносилось лишь шумное дыхание ее соседки. Ему стало стыдно, и он поспешил убраться.

Часы на замковой башне издали три жестяных удара, Иерусалимка наконец-то пробудилась, второй раз за этот день. В коридоре он встретил пани Софи, на лице у нее отпечатались красные полоски от смятой подушки, она еще покачивалась, будто опьяненная сном.

— Опять я сегодня глаз не сомкнула, mein Gott, такое расстройство, — пожаловалась она, как если бы Богдан нес ответственность за каждую Сандрину выходку.

Он не утерпел и постучался к Сандре в дверь: что с ней такое, уж не собирается ли она проспать весь день до ужина?

Они пошли вокруг пруда, Сандрин кот бежал за ними следом. Богдан прилагал все усилия, чтобы как можно меньше говорить о знаменательном событии, случившемся в полдень. Он даже не особенно нуждался в громком изъявлении одобрения со стороны Сандры: она просто нужна была ему как молчаливый слушатель его собственных невысказанных мыслей. Сегодня он не стал ничуть богаче, чем был неделю назад, но, припомнив тогдашнее свое уныние и беспомощность, он уже не понимал себя. Его музыку передавали по радио! Ее слышали сотни тысяч людей, может быть, миллионы! Он был не в силах совладать с собой, вся душа его была наполнена этой мелодией, она проникала его, как голоса праздничных колоколов на высоких башнях, он снова и снова пел ее про себя. Музыка обнаруживает в человеке способность к величию, глубоко запрятанную в его душе. Может, ему пришлют и гонорар — разве он не «ныне живущий» автор? И как живущий! Но даже если он не получит ни кроны, все равно: счастье этого дня не оценить ни в какой валюте мира! Услышать вновь что-то из некогда созданного тобой — тут и сам приплатишь из карманных денег! Хоть бы однажды прочесть свое имя напечатанным — все равно где, в радиопрограмме, в газете…

Он взглянул на свою спутницу. Она остановилась и с интересом, даже с видимым удовольствием наблюдала за молодежью у пруда. Не прошло и дня, а они уже устроили у перепада плотины трамплин для прыжков в воду; сейчас вода там просто кипела от бурного веселья, визга и смеха.

До сих пор ему все было безразлично, но теперь… Что, разве ему не под силу ухватить жизнь за вожжи, взять ее в свои руки? Что, если написать заметку в районную газету — что-нибудь об Иерусалимке, ну, например, как они окажут помощь народному хозяйству сбором лекарственных растений! Примитивно, конечно, он сам в прошлом году собрал их меньше всех, да еще и Магиерке сначала предложил выбрать, что ему понадобится… Впрочем, он ведь не принадлежит Иерусалимке и никогда не будет принадлежать! Но в редакции об этом никто не знает, за приличную заметку могут отвалить даже крон пятьдесят!

Матоуш молнией мелькнул у них под ногами и вскоре уже нес своей госпоже пойманную мышь.

— Вот не подумала бы, что он будет чувствовать себя в Иерусалимке как в раю!

«Жаль, что только кот, а не его хозяйка», — хотелось сказать Богдану. Он сорвал большой цветок