Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

дикого цикория и вправил его в петлю Сандриной блузы. Он снова примется за работу, и, может быть, завтра или даже сегодня у него вдруг проклюнется мелодия, главная тема средней, оптимистической части — что-то вроде Allegro ma non troppo[26], — ведь и последнюю остановку должно иногда в просветах туч озарять солнце… Сам по себе человек — это грех, тростник и прах, но свято его доброе дело.

Они уселись на траву. Через узкий залив Сандра с интересом наблюдала за шумными молодыми людьми и девицами у перепада плотины.

— Я думал, Сандра, что уже давно утратил способность завязывать отношения с людьми — я не имею в виду новую любовь, но даже и дружбу. Я принимал участие в повседневной жизни Иерусалимки — играл в карты, ездил на экскурсии, пытался собирать лекарственные травы, или вот фокусник у нас выступал… Я делал все это, подражая другим, но я не был с ними. Заключительный этап, уже без проблем и волнений, отрешенно-размеренный, бесповоротный. А теперь мне кажется, что, может быть, проведенные здесь бесплодные годы не были заключительным этапом…

Она отбросила травинку, которую до тех пор покусывала.

— Так можно далеко зайти, если любые затруднения в жизни считать необратимыми. Даже дорога на виселицу, по-моему, имеет некоторые перспективы: палач может от жалости ко мне получить инфаркт, веревка оборвется, и меня волей-неволей помилуют…

— Хотел бы я обладать хоть пятой долей вашего оптимизма, Сандра.

— Пятую долю я вам уступлю. Четырех пятых мне вполне хватит для надежды, что эта богадельня для меня вовсе не последняя остановка. Натягивать на ревматическую ногу чулок, набитый крапивой, или служить мишенью для острот какому-нибудь хохмачу-каменщику — так, пожалуй, Иерусалимка окажется лучшими подмостками для того, чтобы до одурения играть роль комической старухи — играть бесконечно, но без аплодисментов и без гонорара. И ко всему прочему — играть самое себя. Благодарю покорно!

Богдан заволновался.

— Пока человек настолько отдает себе отчет в том, что с ним происходит, опасность ему не грозит.

— А до каких пор? Суньте в сумасшедший дом немного свихнувшегося человека: до каких пор сможет он сохранять контроль над собой?

— Но Иерусалимка — не сумасшедший дом. Ведь вы приехали сюда по доброй воле.

— Какая там добрая воля! Умерла моя напарница, платить за квартиру одна я не могла, искать другую компаньонку было свыше моих сил. Душа милого человека, с которым годы живешь бок о бок, со временем проникает не только в твою душу, но и во все предметы: канапе, картинки на стенах и даже скатерть, на которую она однажды опрокинула бокал с красным вином и которая так и не отстиралась. Ведь мы порой даже не знали, кому из нас принадлежит белье в шифоньере…

По дамбе медленно полз трактор с прицепленной к нему обыкновенной крестьянской телегой, высоко груженной соломой, телега бренчала, скрипела, охала…

— Мы с ней двадцать лет вместе под одним директором были. Только, пожалуйста, не понимайте сказанное буквально: он был падок исключительно до балерин. Охотнее всего изображал хореографа и балетмейстера: лично подправлял девицам фигуру у станка… Но Лилиан жаль: какая она была веселая виндзорская кумушка! Иногда она меня раздражала, конечно: вечно грязная посуда, груда белья нестираного, я ей говорю: «Будь любезна, займись хоть немного хозяйством!» — «Ну что делать, — отвечает она, — раз я такая шпана!» Однажды мне пришлось играть вместо нее Пэка — это когда она с чахоткой угодила в больницу…

— Это не в тот раз, когда она попала в аварию на мотоцикле? — сдержанно осведомился Богдан.

— Возможно. Не ловите меня на слове, разве кто упомнит, сколько всего за эти годы случилось. Чахотка у нее точно была, не удивляйтесь: публика в шубах, а мы часто полуголые в уборных без печек, а иной раз и уборных никаких… — Сандра глядела на противоположный берег; молодые у плотины уже одевались, но сейчас она, казалось, уже не воспринимала их.

— Жаль девки, чувствуешь себя как после крушения. Вот когда поезд сходит с рельс. Когда-то скорый, потом уже такой разболтанный тихоход скрипел, а все-таки ехал, и рельсы еще куда-то вели. Потом вдруг хлоп — и летишь, зарывшись в землю где-то под насыпью — и тишина, недвижная тишина. И так оно однажды и останется, нет смысла вновь вытягивать на рельсы старое железо, и оставят его ржаветь на месте.

Богдан в уме прикидывал, что «девке Лилиан» было, должно быть, под семьдесят.

— Замены я ей не найду. — Сандра согнала с колен кота и поднялась. — Но ржаветь под насыпью я тоже не согласна, о нет!

Опираясь на палочку, им дорогу перешла Софи — на нее им особенно везет; впрочем, Софи умудряется присутствовать сразу везде. Прямо-таки «явление народу»: учитывая ее предприимчивый характер, жаждущий событий и сенсаций, мало вероятно, идя на прогулку, не встретить ее.

К вечеру под окнами зарычал мотоцикл, и к Сандре в комнату вошел парень в шлеме.

— Франечек, мальчик! — Бабуся Крапкова обнялась с ним, поцеловала в обе щеки. Ей мешали его автомобильные очки, поднятые на лоб; он снял их, но голубой шлем оставил на голове. Он больше был похож на ее внука, поздний ребенок, бабуся доверительно сообщила Сандре, что ей тогда было уже за сорок…

— Опять новая соседка. Что-то многовато около вас людей помирает, мамаша. Но вы не обращайте внимания, живите себе на здоровье, а я уж за вами присмотрю.

Бабуся представила посетителя, с минуту он не замечал Сандриной протянутой руки, на руках у него все еще были кожаные перчатки. Он снял их, но пожатие его было несколько неуверенным, по-видимому, не было привычки здороваться с людьми за руку. Мать засыпала его вопросами — как там Анежка и Кая, давно тут не были, уж не сердится ли Анежка, что мать так долго колеблется расстаться с Иерусалимкой?

— И думать не могите, мамаша! — Франтишек открыл внутреннюю оконную раму, небрежно развернул бумагу: порция копченой колбасы от вчерашнего обеда.

— И хлеб у меня есть, только черствый будет, я тебя позавчера ждала. Подожди, мальчик, сейчас принесу свежего…

— Вы не поверите, до чего хочется есть, как проедешься на машине, — сказал он убеждающим тоном, когда они с Сандрой остались одни. — Это все от ветра, — рассудил он. Франечек сидел на постели в замызганных кожаных штанах, говорил невнятно — потому что жевал копченую колбасу, пока так, без хлеба. Сандра не сказала ничего.

Вернулась бабуся со свежим хлебом, намазанным маслом.

— У соседки заняла, по вторникам и пятницам нам на завтрак дают масло и мармелад, я ей отдам. Ешь, мальчик, ты только на себя посмотри, исхудал весь…

— Вы почему