Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— И что же… помирали ваши мужья? Или, может… разводились вы?

— С чего мне было разводиться, когда у меня ни разу свадьбы не было? Не люблю формальностей. — Александра уселась на постель, не заметив, что при этом придавила веер и куклу с тонкой ножкой. — Официально я мадемуазель, но я не хочу, чтобы ко мне так обращались: это отдает старой девой. А фактически я вовсе не дева! — Чертыхнувшись, она звонко шлепнула себя по коленке.

Вещи из одного чемодана были выгружены, комната превратилась в музей реликвий.

— Завтра ко мне, верно, приедет Франечек. — Бабуся предприняла последнюю попытку противостоять натиску новой соседки.

— Внук?

— Сын. Красавчик он у меня, да вы увидите. Только не надо бы ему ездить так шибко. Столько страху натерпишься…

— А почему он вас к себе не возьмет?

— Да его, Франечка то есть, часто дома не бывает — а у меня случаются обмороки. Однажды я так упала, он пришел домой и ужасно испугался: говорил потом, что сам чуть не умер со страху, как увидел меня на земле. Уже давно тому, это мы еще все вместе жили.

На дом опустилась послеобеденная тишина, у бабуси Крапковой от волнения сами собой закрывались глаза. И на Александру пала внезапная усталость: чтоб отогнать ее, она закурила сигарету. Бабуся ногой об ногу скинула домашние туфли, легла на постель. Какое-то время она рассматривала разложенное вокруг нее тряпье глазами зверька, загнанного в угол незнакомым хищником. Но смятение духа было в ней слишком велико, чтобы можно было так быстро с ним справиться: в настоящий момент она предпочла заснуть.

Александра, сидя на постели, курила, ракушка из Градо служила ей пепельницей. У бабуси Крапковой будто разгладились морщинки, порозовевшее лицо приобрело удивленное выражение; она начала похрапывать. Александра открыла шкатулку, инкрустированную перламутром, машинально вынула фотографию с дарственной надписью; уголки были обломаны; на фотографии был Отелло, несколько небрежно загримированный: мочки ушей по краям остались светлыми. Под этой карточкой она заметила знакомое, свое собственное юное лицо времен Первой республики и скорей опять захлопнула крышку шкатулки.

Кругленькая, такая деликатная бабуся Крапкова на противоположной кровати храпела, как гренадер. Александра с минуту наблюдала ее с неподвижным ужасом: длинный столбик пепла отломился и тихо упал на полотняную дорожку. Она загасила сигарету, нервно подошла к окну: оно упиралось в крону огромного столетнего клена.

Бабуся во сне торжествующе улыбалась: наверное, ей снилось, что ее гардероб ломится от платьев, они уже не вмещаются в нем — платья будничные и кобедничные, ей приходится перекидывать их через спинку стула, на окно, раскладывать на кровати.

Александра начала ходить по комнате, брала в руки разложенные всюду предметы, снова ставила их на прежнее место или куда-нибудь еще. Всеобъемлющая тишина под крышей Иерусалимки проникла ей в уши, как внезапное неотвратимое знание. Шумное дыхание соседки не заглушало, а лишь усугубляло эту тишину, как и резкий крик скворцов, суетящихся в кроне клена за окном.

Она открыла дверь в коридор: недвижное спокойствие, невыветривающийся запах тлена и старости, от которой нет спасения, как нет спасения от земной атмосферы. Из близких и более отдаленных комнат сюда доносились звуки шумного сна, как если бы спящие хотели убедить весь мир: мы здесь, да еще как!

Она вернулась в комнату, стала перед зеркалом и долго, тщательно и сложно наводила красоту. На полочке все прибывало щеточек, карандашей и гримов. Александра работала заинтересованно и со всей ответственностью, словно через полчаса ей предстояло ворваться на сцену и вызвать там бурю.

В это время Богдан, полуодетый, напрасно переворачивался с боку на бок: лучший сон, какой бывает только после обеда, не приходил. Он с ненавистью смотрел на священника у противоположной стены. Он не мог с уверенностью определить, что его раздражает больше: грубая бесцеремонность соседа или его способность противостоять любому новому событию. Напрасно он вдавливал себе веки, зажимал уши ладонями: уже было ясно, что ему не уснуть. Будьте вы прокляты, все явные и неявные дурные привычки старости! Или сегодня в здешних стоячих водах произошло слишком много движений зараз?

Он раньше времени оделся и вышел из комнаты и увидел, что она стоит у окна в конце коридора. Она стояла у его окна, неподвижно, совершенно так же, как обычно стоит он сам.

Он тихо приблизился: она стояла там не шевелясь, по накрашенному лицу потоком лились слезы, производя на нем жестокое опустошение. Она пыталась отвернуться от Богдана: вместо слов утешения он молча взял ее под руку, повел прочь.

Она вырвала руку, решительно осушила глаза.

— У вас не найдется чего-нибудь… выпить? Все равно чего: водки, сливовицы… Или, может, рому?..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Йонаш ухватился за перекладину над головой, уперся локтем в кровать и не спеша осмотрел Антонина Перка, нового соседа по комнате. В шкаф, разделенный на две половины, Перк повесил свой парадный костюм, вниз положил чемоданчик с кое-какими мелочами, и его переселение закончилось. Последние дни Перка вновь мучил застарелый ревматизм, и он с облегчением улегся в постель.

— А тебе известно хоть, кто здесь лежал до тебя? — сказал Йонаш.

— Нет, не известно. Меня переселили, потому что мое место хотел занять Подседник, потому что он не выносил Оутрату. Все время передвигаются коробочки.

Йонаш некоторое время сочинял ответ.

— И как ты позволяешь перекидывать себя, будто портянку? С койки на койку?

— Почему будто портянку? — обиделся Перк. — Я оказал услугу Подседнику, потому что он не выносил Оутрату. А другой раз мне кто-нибудь сослужит службу, когда я не смогу больше выносить тебя.

Йонаш уже опять лежал, запрокинув голову, глядя в окно на ветви старого клена. Это было его излюбленное зрелище. Если ветви клонятся в ту сторону, где часовня, то ветер дует с востока. Если же в противоположную, то ветер западный. Для Йонаша в них сосредоточилось движение всего внешнего мира. Прошло уже много лет с тех пор, как он попросил перевернуть ему постель — чтобы лежать ногами к окну: он смотрит, как с приходом весны набухают почки, как осенью опадает лист за листом. В морозы иной раз случается драма: на голую ветку сядет промерзшая ворона и долго там сидит в неподвижности. Может быть, она испытывает неясное чувство единства со всем живым, когда речь идет о жизни и смерти. Может быть, ей кажется, что ближе к зданию немножко теплей.

— Так знай: здесь перед тобой на постели умер Комарек. А я оказал ему последнюю услугу, как он помирал.

— Как так — ведь