Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Известная фирма, — сказал полицейский не слишком деликатно. — Так как же, пани Форейтова?

— Плевала я на ваши драгоценности. — Бабка повернула горбатый нос к Софи. — Я не сорока, на блестящее отродясь не была падка.

Жест полицейского не оставлял места для сомнений: придется поговорить немного основательней, но только не здесь.

Богдан сделал полшага вперед.

— Я уверен, что пани Форейтова не брала браслета. Во время мессы она поет на хорах, я сопровождаю ее на фисгармонии. У кого есть склонность к музыке, тот не крадет.

— Да-да, — присоединился Магиерка. — Давеча она принесла мне такую редкостную красноволоску! Кто знает лекарственные травы, не может быть преступником.

Сотрудник органов охраны общественного порядка наконец уехал, дело осталось открытым. Волнение еще не успело улечься. Пансионеры кучкой стояли у ворот: тепло весеннего солнышка после долгой зимы казалось благодатью. Но по закону, что все «одно к одному», на дом уже надвигалось следующее событие: при столь монотонной жизни вдруг такое расточительное скопление драм!

Перед воротами остановилась машина, доставляющая продукты. Но вместо обычного провианта шофер вынул из ее нутра два больших потертых чемодана. Только тогда обитатели дома заметили, что с сидения рядом с шофером упруго поднялась стройная дама в широкополой двухцветной шляпе и нитяных перчатках — вслед за ней выпрыгнула кошка, черная, как сажа. Водитель извлек из недр машины прочий багаж: большую сумку, картонку и кожаный футляр для шляп. С минуту он чего-то еще ждал, но дама одарила его ослепительной улыбкой и вместо чаевых наградила сердечным рукопожатием. Шофер ухмыльнулся и влез в кабину. Развернулся, поехал; два чемодана и прочие вещи остались на площадке перед воротами.

— Стойте! — крикнула дама; шофер неохотно затормозил. Она легко забежала с другой стороны и вернулась, торжествующе неся забытый было зеленый зонтик с тонкой длинной ручкой. Затем направилась прямиком к залитой солнцем лавочке, на которой расположились старички: — Есть тут в доме кто-нибудь, кто поднес бы мне чемоданы?

От изумления старички не могли вымолвить ни слова. Первым пришел в себя хитроумный Перк.

— Мы тут все, случайно, хромоноги, — и застыл неподвижно, опираясь на две палки. — Но ежели вы подождете Бернарды, то у нее сил, как у двух мужиков. — Он незаметно придержал за руку Лойзку, которая хотела взять чемоданы.

Новая пансионерка заметила маневр Перка, подавила в себе возмущение и только смерила его взглядом. Поморщив нос, она сделала шаг в сторону. От кучки людей, стоявших у подъезда, отделился Майор.

— Вам повезло; вы напали прямо на председателя правления. — Он представился, указав свой чин.

— Александра Калайова, — ответила дама и протянула ему руку жестом, как если бы ее полагалось поцеловать.

— Разрешите, мадам? — Он поклонился несколько скованно и поднял оба тяжелых чемодана. Дама между тем подставила лицо солнцу. Только когда Майор вернулся за остальными вещами, она последовала за ним в дом.

— Ой, монашка, тьфу, тьфу, тьфу! — Она три раза символически плюнула, поискала на себе пуговицу и, не найдя, ухватилась за пуговицу на пальто Майора. — А теперь нужно бы еще воз с сеном или солдата, не могу же я вас держать за пуговицу до вечера. Ах, да ведь вы же солдат! — воскликнула она радостно и отпустила пуговицу. — Вы тут тоже пансионерка, как и прочие? — осведомилась она у старшей сестры.

— Я здесь работаю, — улыбнулась Виргиния.

— Где я буду жить? Мне хотелось бы, чтобы окна выходили на улицу, где все время что-то происходит. — Дама говорила очень громко, но причиной тому не было волнение.

— Улицы у нас тут нету, — быстро проговорил Перк, подпиравший плечом наружную дверь, чтобы ничего не упустить. — Только дорога и пруд лягушачий. Но все время что-то происходит: вот сегодня утром обокрали одну пани, что глядит в могилу. — Он ободрительно окинул взглядом новую коллегу — от шляпы до стоптанных туфелек на невероятно высоких каблуках.

— Директриса ушла в замок, бухгалтера тоже нет на месте. Пока они придут, посидите, пожалуйста, в канцелярии, потом вас поселят, пани, — сказала старшая сестра.

— Там мне будет скучно, — отказалась Александра и направилась на солнечное пространство перед входом. Зажгла сигарету, начала прогуливаться, болтая сумочкой на длинном ремешке. У ворот она повернула. Увидела лавочки, составленные попарно вдоль фронтона дома. Старички и старушки грелись на солнышке. Один спал, неестественно запрокинув голову назад. Его соседка в платочке сидела, наклонившись вперед, обеими руками опираясь на палку, лбом прислонившись к рукам. Еще один старичок разминал хлебный мякиш, машинально кидая крошки молодому черному дрозду, но как-то отсутствующе, будто это за него делал кто-то другой. Просто один из навыков ушедшей жизни, выражение лица не принимало участия в его действиях, потухшие глаза глядели, но ничего не сообщали душе. Иногда кто-то ронял слово, другой отвечал, или никто не отвечал: они сидели на лавочке вместе, и каждый сидел на ней один.

Александра в упор наблюдала эту группу, пепел сигареты падал на песок, она все быстрее махала сумочкой. Она казалась бледной; но, может быть, это был лишь отсвет зеленого органди, окаймляющего широкополую черную шляпу. Она протянула руку к увядшей шее, в этом жесте и чуть судорожной улыбке большого рта было противоречие.

На двух соседних скамьях сидели еще живые люди. Она узнала это по их глазам: глаза женщин разбирали издали ее одежду, предмет за предметом, все, что они говорили, относилось к ней. Она решительно направилась к ним.

— Есть тут в доме также… как бы это сказать — «наши»? Кто-нибудь, связанный с искусством?

Бабки переглянулись.

— Пани имеет в виду Магиерку. — Форейтка толкнула в бок свою соседку.

— У нас тут есть Магиерка, он умеет всё, — весело и немного подхалимски сказала Лойзка. В уголке рта у нее появился пузырек слюны и тут же лопнул. — И в пяльцах вышивать, и башмаки для куклы связать крючком, чучела зверей…

— У нас есть органист. — Бабуся Крапкова почувствовала, что неплохо бы сменить тему.

— Точно! — Форейтка взметнула руку над головой, будто просила слова. Она не производила впечатления человека, чья совесть отягощена кражей. — Когда я на хорах пою «Мария, всех радости!», он играет на органе.

— На фисгармонии, — поправил бабку подошедший Майор; от старшей сестры он уже знал, что палитра былых профессий под кровом Иерусалимки пополнялась сегодня отставной субреткой провинциального театра. Майор заметил и критический взгляд Александры: он предназначался расхристанной фигуре Форейтки, башмакам на босу ногу, рукам, которые, несмотря на все усилия сестер, таинственным образом вскоре после утреннего туалета вновь становились черными. — Это композитор, — добавил Майор с оттенком почтения в голосе: приятно сознавать, что