«Вагнер». «Проект К»: через ад к свободе - Андрей Ященко

скользили, все забитые. Заняли там позиции. Нам хоть укреп достался нормальный. Там можно было и печку разжечь, и чего-то пособирать рядом. Два дня пробыли там. Потом нас поднимают: всё, идём дальше. Мы приезжаем в Заряновку. Нас начинают по домам распихивать, кого где. Вообще, у нас всё шло как «подрядчик-заказчик». Мы, «Вагнер», – подрядчик. А заказчик – Министерство образования, как мы шутили. Так и передали Заряновский бассейн министерским. И тут начинается движуха. Укропы услышали, что «Вагнер» пошёл дальше, и решили зайти в тыл. Прилетают два танка и человек двести хохлов. Начинают кошмарить бассейн, где мы раньше стояли.

Война состоит из тысяч таких эпизодов. Здесь нет прошлого и будущего – только «сейчас», которое может в любой момент оборваться.

– Запомнилось, как мы шли втроём ночью. Темень – хоть глаз выколи. И вдруг сзади – хлоп! Хруст. Оборачиваюсь – здоровая собака стоит, с теленка размером. Я аж подпрыгнул. А пацаны ржут. В доме, где мы заселились, раньше эвакуация жила. Там рядом гараж – туда складывали двухсотых. Надо было за сутки выносить минимум пять-шесть тел, чтобы отправить домой. Зацепили хохла с оторванной ногой. Его положили туда же. Так вот эта собака потом ногу взяла и бегала с ней по деревне. «Людоед, бойтесь его», – шутили местные. Жуткая картина, конечно. Но война такая.

Даже к таким жутким эпизодам фронта привыкаешь быстро. И к ранениям, и к смерти. Но есть вещи важнее, например, чувство человеческого достоинства.

– Постепенно начало накрывать осознание, это не просто перестрелки, а бойня. Каждый день. Ситуация была, по нам работает снайпер, а я в туалет захотел. Прям не могу. Только из подвала в дом забежал – и плётка[23] по мне. Потом 82-й подключился. Думаю: «Лишь бы успеть, чтоб не позориться при эвакуации со спущенными штанами»…

Что такое настоящий передок, Боил понял в северном лесу.

– Самый жестокий момент. Мы заняли блиндаж, а впереди штурм пошёл. Лес густой, тишина. Потом автоматные очереди, миномёты. Пацаны ложились один за другим. Четыре группы за день. Слушали эфир и о***вали. Мы сидели в блиндаже, хотелось реветь, потому что понимаешь – всё, вот они только что рядом были, и нет их. Утром мы спустились к ручью за водой. Бутылки наскребли, фильтра никакого, прокипятили кое-как. Пьем – и только потом замечаем, что выше по склону лежат два хохла. Мёртвые. И мы, выходит, всю ночь пили воду, которая через них протекала. Рот пересох, но пить хочется так, что уже всё равно.

Война учит молчать. И дисциплине. Настоящей. Не той, что по уставу, с построениями и криками. А внутренней, жёсткой: ошибка одного – смерть всех.

– За наркотики обнуляли без разговоров. За алкоголь могли оставить жить, но палец терялся сразу. Это не было жестокостью ради жестокости. Это был способ сохранить дисциплину. Чтобы каждый знал: рядом с ним не пьяный и не обкуренный, а человек, который прикроет.

Порядок держался не на страхе. На понимании: если один подведет – пострадают все.

– Убегать тоже пытались. Думали: лагерь – не лагерь, может пронесёт. Но находили всех. В таких местах, где даже мусора искать бы не стали. Возвращали… Иногда давали шанс: верни уважение, докажи, что ты мужик. И такие потом снова шли в бой, снова прикрывали товарищей. Наказания были разными. Кого-то отправляли на самые чёрные работы: таскать, копать, ставить фишки на передке. Кого-то заставляли ходить к хохлам, смотреть, где они копаются, и передавать по рации.

Для Боила переломным моментом стала история с 17-м штурмовым отрядом.

– Широкая асфальтовая дорога, перекрёсток, пулемётные точки у хохлов, пройти невозможно. Тогда парни лезли в лоб. По трое, по пятеро. Кто-то добегал, кто-то падал на середине, кто-то вытекал уже у окопа. Жёсткий бой, без прикрас. И именно тогда впервые приняли решение: обнуление за стакан или травку – отменить. Потому что мужики, которые вчера накосячили, сегодня ложились под пули.

От других бойцов я слышал иную версию событий. Пересмотр системы наказаний был вызван и нехваткой личного состава на переднем крае. В какой-то момент вербовка из колоний для нужд ЧВК прекратилась.

– После подход изменился. За «мелочи» вроде алкоголя или лёгких косяков перестали стрелять на месте. Вместо этого – палец, минус фаланга. Больно, жёстко, но жив. А дальше – либо возвращай уважение на ЛБС, либо доказывай делом в тылу.

Так постепенно формировался тот самый кодекс. Он не был прописан ни в одном приказе, но каждый знал его наизусть. Нарушил – плати. Исправился – честь тебе.

И эта система работала. В компании не было случайных людей. Каждый либо доказывал свою эффективность, либо уходил в землю.

– В какой-то момент я отстал от своих. Спустился в овраг, поднялся – а пацаны ушли вперёд. Темно, туман, дрон висит, сапоги накрывают. Я спрятал АГС под бревно, потому что нельзя бросать оружие, и выскочил обратно. Бегу, сердце колотится, в голове одна мысль: всё, пи***. Тут вижу силуэт. Кричит: «Братан, ты где?» А у меня мозги поехали – думаю, хохлы в плен взяли наших и подсылают. Паника. Поднимаю автомат и начинаю в него стрелять. Он падает, орет: «Ты что, дол***б? Перестань! Мы свои!». Я лежу, трясёт всего. Кричу: «Вы пленные!» Он ползёт ко мне, я уже готов нажать снова. Но он подползает ближе, хватает меня за каску прикладом – бац! – и орёт: «Очнись, сука! Мы свои! Это я!». Это был Саша, мой братуха, Царствие ему Небесное. Только тогда меня отпустило. Я выдохнул, руки дрожали так, что автомат чуть не выронил. Он говорит: «Где АГС?» Я показываю наверх, где спрятал. «П***уй за ним!» – орёт. И это вернуло меня в чувство. Я понял: живой, свои рядом. Паника схлынула. Я побежал обратно за АГС. Поднялся по оврагу, вцепился в лямки – одна порвалась, вторая держит. Сил нет, ноги ватные. Ору Саше: «Пристрели меня здесь, я не дойду!». Он только матом меня гонит, тащит. Вдвоём кое-как вытянули наверх.

Война войной, а оружие – святое. Что бы ни произошло, оно должно быть с тобой. Каждый день на фронте – отдельное приключение. За час происходит столько событий, что хватит на несколько сценариев полнометражных фильмов. Но почему-то парням запоминаются вовсе не перестрелки и удачные штурмы.

– Ночами спали вполглаза, днём слушали радейку. Любой скрип, любой шорох заставлял сжиматься в комок, хватать автомат. И каждый раз сердце