Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Попков не обиделся, не повысил голоса, а продолжал все в той же манере доброй беседы.

— Про договор знаю, Федя, — повернулся он к Колобку. — Не о том речь. Не сунутся — нам легче. Но мне еще отец говорил: немец, он точный расчет любит. И вот посмотри: ударил по Польше — выиграл. По Франции ударил — какая страна! — опять выиграл! Это с весов нельзя сбрасывать. Вот, значит, меня интересует: если он полезет, с какой каверзой его я дело иметь буду? Чтоб впросак, можно сказать, не попасть. У японцев — скрытность, у финнов — мины и «кукушки». А этот с какого боку меня брать будет? И чем я ему отвечу? Еще Суворов говорил: каждый солдат должен понимать свой маневр. Вот об этом я и толкую.

Колобок вовсе не намерен был уступать в споре.

— Зря ты голову ломаешь, Иван. Побереги ее для дома. А какой враг будет и как его бить — на это командиры есть. Они тебе все скажут и приказ дадут. Только исполняй справно.

— Что ж я, можно сказать, чурбан безмозглый, что ли? — обиделся Иван. — Исполнять по-разному можно. Вот я, к примеру, из винтовки — не хвалюсь, сам знаешь — могу в яблочко попасть. Прикажет командир снять какую фигуру, я сниму. А другой пулю, можно сказать, за молоком пустит. Тоже вроде выполнил приказ — стрельнул. А толк какой? Да что с тобой говорить?!

Он отвернулся от Колобка, спрятал ложку за голенище кирзового сапога, сунул котелок в вещевой мешок. И все же не утерпел, обратился к капитану Головачеву:

— Нас, товарищ капитан, начальство, можно сказать, редко своим присутствием жалует. Разве что на смотре да при построении. Там до него не дотянешься. У меня к вам вопрос есть.

— Говори, не стесняйся, — подбодрил его Головачев.

— Вот я, как вы уже слышали, — начал Попков, — можно сказать, винтовкой овладел. Что стрелять, что врукопашную. Сумею. Автомат знаю. Ручной и станковый пулеметы, не совру, тоже мне знакомы. Мины же для меня, можно сказать, темный лес. Боюсь к ним прикоснуться. А хотелось бы... — Он помолчал, испытующе посмотрел на притихших товарищей. — Вопрос мой к чему сводится? Нельзя ли с минами меня свести с глазу на глаз. Чтоб овладеть, значит, этим делом. На курсы какие, что ли, определиться. А то гложет меня, можно сказать, сомнение: ежели опять воевать придется, ведь мины эти проклятые опять мне на пути попадутся. Поперек дороги встанут.

— Попадутся, — подтвердил Головачев. — Обязательно попадутся.

— Как же быть? — доверительно смотрел в глаза капитану Попков. — На Карельском перешейке я от них, можно сказать, страху натерпелся. Неужто снова перед ними дрожать? Учиться надо. Чтобы раскусить их премудрость.

— Учиться надо, — сказал Головачев. — Это верно. И мы уже пересмотрели нашу программу. А кроме того, создаем специальную группу. Чтобы назубок минное дело освоили.

— Вот это подходяще, — улыбнулся Попков. — Нельзя ли мне в эту группу?

— Подумаем, — ответил Головачев. — Наверное, можно.

— А я что говорил! — вступил в разговор командир отделения. — Подождать надо. Все образуется.

— Да недосуг мне ждать, — ответил Попков. — Мне, можно сказать, увольняться скоро. Отслужил свое. Вот и хочу домой с полным запасом знаний прийти.

Бойцы начали подниматься с земли. Время обеденного привала истекало.

Высокий скуластый боец с темными усиками на пухлой, приподнятой кверху губе дружески похлопал Попкова по спине.

— Ну, что ты, Иван, заладил одно и то же? — сказал он, — Появится враг — бить будем. А сейчас посоветуй мне, как бой с жинкой выиграть. Мастер она у меня ближнего боя. Женился, по дурости, рано. А любитель был выпить. Она терпела-терпела, а потом объявила мне форменную войну. Приду навеселе — чем попало кидается. Вот уж не тебе чета — всеми видами оружия овладела. Будильник так будильник, чашка так чашка. Все идет в дело. Пробовал я жаловаться. Никто не верит. «Чтоб такого бугая, — говорят, — женщина одолела? Не может быть!» Смотрю: на работу стал опаздывать, потому как будильник из ремонта не выходит. Опять же чаю напиться не из чего. Все чашки, осколки то есть, в горнице на столе, как музейные экспонаты, горкой лежат. У, думаю, нет мне спасения. Хотел уже сдаваться на милость победителя. Да тут выручка подоспела: повестку из военкомата прислали. Пришла пора в армии служить. А этой осенью, как и у тебя, срок кончается. Вот и думаю: или опять в бой вступать, или идти на мировую? Что посоветуешь?

Бойцы зашумели: всяк свой совет стал давать.

— Разведку б надо провести. Пошли Ивана наперед себя.

— Без тебя она, гляди, посудой разжилась. Не вздумай под хмельком прийти.

— Сдавайся, браток. С бабой еще ни один мужик боя не выиграл.

И только Иван сказал серьезно:

— Вот видишь. Значит, повернулся ты к жинке, можно сказать, не тем боком. Пересмотреть тебе свою жизненную стратегию надо.

— Ну вот, — притворно обиделся усач. — К нему за умным советом, а он про стратегию несет. Колобок же сказал: то дело высшего командования.

— А в семейном обиходе ты сам себе высшее командование, — ответил Иван. — Я так понимаю.

— Разрешите приступить к занятиям, товарищ капитан, — обратился к Головачеву командир отделения.

— Приступайте.

Иван перекинул скатку через плечо, зашагал к месту, где строилось отделение.

Вернувшись в штаб, Головачев увидел на столе кипу бумаг, которые нужно было читать, подписывать и нести на доклад командиру полка. С досадой подумал, что опять Вовка ляжет спать, не дождавшись отца. Но из головы не выходил сегодняшний разговор с бойцами. И, выполнив все неотложные дела, Головачев не утерпел, зашел к замполиту полка. И просидели они дотемна. Еще по пути в штаб думал Александр: «Такие бойцы, как Иван Попков, — клад для полка. Попков уже видел реального противника. Уже кланялся пулям. Он — живая агитация. И за маскировку, и за разведку, и за изучение оружия ближнего боя. Как же мы этот агитационный материал еще слабо используем!»

Об этом он и сказал заместителю командира полка по политчасти. Сказал, как всегда, прямо и откровенно:

— У нас ведь и на фронте так бывало. Замечал я у себя в батальоне, что политработа порой бьет как-то мимо цели. Конкретности, что ли, мало.