Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

ночь лета, она не знала. Она сдерживала себя, старалась отогнать грустные мысли, занять все время домашней работой. Внимательно слушала радио. Вести шли неутешительные. Немцы заняли Минск, Львов, шли бои на киевском направлении. Повсюду наши войска вели упорные бои и оставляли города.

Федосия Осиповна подошла к семейным фотографиям, висевшим на стене. Здесь и Александр с женой, снявшийся в один их своих приездов домой. Тут и Сережа, Маня, Варя с Колей. Александр в военной форме с кубиками в петлицах. И Сережа в форме. Эту фотографию он прислал, когда служил в армии. Как ни крепилась мать, а волнение брало свое. Она не хотела показывать дочери своей печали и только тихонько и многозначительно вздохнула:

— Не пишет...

Это, конечно, касалось Александра. Перед войной он был ближе всех к границе.

— И чего ты волнуешься? — успокаивала ее Маня, прибежавшая с завода перекусить. — Не пишет, — значит, нет возможности. Видишь, какая кутерьма везде творится. Напишет еще.

Федосия Осиповна молча стояла у стола. И слушать она не хотела никаких утешений.

— Шурик, он беспокойный, — твердила свое. — Он перво-наперво о матери вспомнит. А ежели не вспомнил, значит, беда приключилась.

— А может, и вспоминает, да нет возможности написать, — настаивала Маня.

Федосия Осиповна отмахивалась от нее. А когда Маня ушла, опять заскучала. Она бродила по комнатам, переставляла с места на место вещи и всюду находила предметы, напоминающие ей о детях. Были ли это переплетенные сыном книги, или выточенные им из корней дерева причудливые фигурки, или даже футбольный мяч, давно заброшенный. В футбол любили играть и Шурик, и Сережа, и Коля. Эта игра доставляла им большую радость. А теперь они взрослые. Все казалось ей значительным, все хотелось сохранить, ведь еще может пригодиться ее внукам.

В столовой она распахнула окно, и цветущие ветки жасмина склонились на подоконник. Эти кусты жасмина напомнили ей, как создавался сад. Все работали с увлечением. С отцом сажали фруктовые деревья — яблони, груши, сливы. Шурик, Сережа и Варя принесли из леса орешины и хрупкие саженцы черемухи. Перед домом разбили цветник, посадили кусты жасмина, акации. Теперь кусты разрослись, почти сомкнулись вершинами. Они очень схожи между собой и в то же время различны: желтая строгая акация и нежный белоснежный жасмин. А из чахлого стебелька черемухи вымахало высокое стройное дерево. В конце апреля черемуха, как пухом, покрывалась белым цветом, и ее крепкий запах, бывало, не давал ребятам спать. Теперь все это откладывается в ее сознании только как воспоминание о прошлом. От этого никуда не уйдешь. Люди сажают деревья, словно ставят памятники себе. Не только перед окнами в палисаднике, но и в саду то же самое — каждое дерево напоминало ей о ком-нибудь из детей.

Через маленький коридорчик, в котором летом любили спать дети, Федосия Осиповна вышла в сад. Уже цвели розы, и так обильно, что кусты пламенели под ярким утренним солнцем. Ветки яблонь начинали клониться к земле под тяжестью плодов. И опять Федосия Осиповна вспомнила, что каждое дерево посажено кем-нибудь из ее детей, обязано им своей жизнью. Жиденькие, хилые саженцы напировки вы́ходили девочки — Варя с Маней. Кажется, они и росли вместе. Набирали силу деревья, крепче ступали по земле и девчонки. Они и теперь как две яблоньки, крепкие, стройные. Антоновки сажали мальчики — Шурик с Сережей. Деревья намного обогнали ее сыновей. Кроны раскинулись широко. Стоят, как дубы, прочно. Шурик, правда, не уступит им в силе. Хоть и тонок, но мускулистый. Сережа тоже вырос крепким, выносливым. Вытянулся, как стебелек, ищущий солнца. А вот это сильное дерево посажено позже всех. Раздобыл саженец меньшой, Коля. Ткнул в ямку, а потом долго поливал, окапывал, рыхлил вокруг землю. Боялся, что не приживется, погибнет. Нет, прочно ухватилась яблонька корнями за землю, а теперь уже и с другими своими сестрами сравнялась, не отличишь. И сорт хороший — коричное. Любимый ее сорт.

Воспоминания нахлынули на Федосию Осиповну. Казалось, вся жизнь ее проходила перед нею, запечатленная в этом доме, саде, в вещах и деревьях.

15

В двадцати пяти километрах от Брянска тихая станция Любохна. С одной стороны к поселку вплотную подступают леса, а с другой — простираются луга. По дну небольшого овражка, поросшего ольхой, кленом, черемухой, течет речушка Щученка, впадающая в красавицу Болву. Летом через цветущие луга до Болвы рукой подать. А за рекой опять бесконечные леса — то сосна, то дуб да ольха.

Дом Головачевых на краю улицы. В тяжелом, сумрачном 1908 году, когда толстосумы еще торжествовали победу над революционными выступлениями рабочих, взял Алексей Головачев в жены Федосию Душину, девушку тихую и работящую. Через год появился у них первенец — Александр. На бумажной фабрике, где они тогда работали вместе с женой, не поладил горячий и вспыльчивый Алексей с начальством и вскоре уехал в Брянск, поступил там на паровозостроительный завод слесарем. Домой наведывался редко. А тут и вовсе пропал. Неделю нет, другую. Снарядилась Феня в город узнать, что приключилось с мужем. Полдня проторчала у заводской проходной. К концу первой смены, когда хлынул через ворота рабочий люд, приметила знакомого, деревенского. Кинулась к нему. Тот сначала не признал ее. Потом отвел в сторону, озираясь, шепнул:

— В тюрьме он.

— Аль натворил что? — побледнев, еле выговорила Феня.

— Да нет, смирный он. Никого не тронул. Не буйствовал.

— За что же? — допытывалась Феня.

— Кто ж его знает? Говорят, за политику. Книжки какие-то нашли у него запретные.

В тюрьму ее не пустили. А через шесть месяцев Алексея доставили домой в сопровождении жандармов. В постановлении суда было определено ему два года административного надзора полиции по месту жительства в поселке Любохна.

Два раза в неделю, взяв за руку четырехлетнего Шурика, ходил Алексей отмечаться к уряднику. Они шли по узкой тропке вдоль берега овражка. Снизу тянуло прохладой. Верхушки деревьев покорно сгибались под порывами ветра.

— Пап, а пап, — тянул Шурик. — А когда мы в Брянск поедем? Ты обещал на карусели покатать.

— Нельзя нам в Брянск, сынок, — хмурился отец. — Грехи не пускают.

— А грехи — это что? — допытывался Шурик. — Это тот сердитый дяденька с усами, к которому мы идем?

— Привязан я тут.

— Чем привязан? Веревок же нет. Шутить ты, пап.

— Подрастешь — узнаешь, как без веревок привязывают.

16

Только