Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

вечером поставил Шурик лампу на край печки и до того зачитался, что уснул, забыв погасить ее. Вот она и начадила на весь дом. Погасив лампу, Варя тут же снова заснула, решив, что к утру копоть рассеется: «Это только сейчас в комнате полумрак, а утром будет светло».

Раньше всех в тот день проснулась мать и никак не поймет, откуда копоть. Окликнула Варю, забеспокоилась:

— Боже мой! Ты вся черная. Тащи скорее таз. Согреем воду, отмывать вас буду.

Отец ворчит, ругается. А мать отмывает всех по очереди — Варю, Шурика, Сережу, Маню и Колю. Протирает закоптившиеся стены. Шурик молчит. Знает, что виноват.

Днем взял у отца из шкафа толстенную книгу. Полистал. Понравилась. Стал читать. Отец увидел, отобрал.

— Не для тебя. Рано еще.

А Шурик уже загорелся. Рвется прочитать то, что запрещают. И как ни прятал отец книгу, парень все же нашел ее. Долго искал, где укрыться. Наконец залез под кровать. Затаился, читает. И уснул. Мать хватилась: где Шурик? На дворе темно, а его все нет и нет. Бегали к соседям, искали. Случайно сестры заглянули под кровать.

— Да вот он. Спит себе.

С тех пор стали его дразнить Шуркой-жмуркой.

18

Сколько раз приставал он к отцу: «Папа, купи жеребеночка». В поселке почти в каждом доме есть лошадь. Алексей Петрович и сам давно вынашивал мысль о такой покупке. Семья большая, и дел в хозяйстве много — дров привезти надо и сена заготовить. Когда отец привел на двор жеребенка, сбежалась детвора со всей улицы. Шурик был в восторге. Уж очень понравилась ему лошадка. Он ходил вокруг жеребеночка, поглаживал его то по шее, то по крупу и все находил новые достоинства. Жеребенок и в самом деле был красив. Темно-коричневый, яблоками. С белой серебрящейся гривой и белыми копытцами-сапожками. Шурик назвал его Чижиком. Как ни уверял его отец, что для лошади такая кличка не подойдет, что она унижает достоинство такого гордого животного, Шурик стоял на своем. Чижик и Чижик! Добился-таки, что взрослые уступили ему.

Ухаживать за Чижиком Шурик никому не доверял. Встав утром чуть свет, тут же бежал в конюшню. Чистил лошадку, гладил. Задавал питья и корму. Часами разговаривал с ней, придумывая самые нежные слова.

— Голубчик ты мой, славненький, — приговаривал Шурик. — Ну куда тычешь мордочкой! Овса хочешь? Ах ты, баловник! Дружок мой ненаглядный! Давай я поскребу шерстку твою гладенькую, ровную. Чтоб ты был красивее всех лошадей на свете.

Чижик умел платить за ласку. Он так привязался к Шурику, что стоило тому появиться во дворе, как Чижик ржал и бил в стену сарая копытами. Если ему удавалось открыть двери сарая, он тут же спешил к Шурику.

Сгибаясь под тяжестью ведер, таскал Шурик воду, чтобы напоить свою любимую лошадку.

— Разве на него воды напасешься? — заметил как-то отец. — Погляди, какой вымахал. Залезай сам ему на спину да поезжай к Болве. Там и напоишь.

Отец помог Шурику вскарабкаться на спину Чижику. Обхватив ногами бока жеребенка и ухватившись за гриву руками, понесся Шурик к реке. С тех пор и утром и вечером ездил он на водопой. По поселку Шурик проносился с шиком, высоко подняв голову и выпрямив спину, чтобы все видели, как крепко он держится на лошади. От берега Болвы торопил Чижика, колотил его в бока голыми пятками, чтобы не прохлаждался, а с лета выносил седока на луг. В этом была своя опасность и своя прелесть. Сердце замирало, когда Чижик, вздыбясь, рвался на кручу. Стоит потерять равновесие — полетишь вниз. Но Шурик научился крепко держаться на лошади. Только однажды ему не повезло. Они лихо выскочили на крутой берег. Ветер ли колыхнул куст, или вылетела из него птица, но только Чижик испугался и резко отпрянул в сторону. Шурик, не ожидавший такого прыжка, свалился на траву. Попытался приподняться и не смог: больно заныло ушибленное колено. Вдруг что-то мягкое и теплое ткнулось ему в плечо. Глянул: Чижик!

Жеребенок не убежал. Почувствовав, что на нем нет седока, он остановился, посмотрел на лежащего на земле Шурика и побрел к нему. Он подошел тихо, осторожно опуская в мягкую траву копытца, чуть тронул плечо Шурика губами. И тут же отвернулся, как бы говоря: «Ну что, брат, не сердишься? Я, право, не виноват, что ты свалился. Только что пребольно колотил меня в бока пятками, а тут, на тебе, на ровном месте не удержался!»

И он опять закачал головой, покусывая Шурика за рубаху.

Шурик поднялся, схватил Чижика за гриву, но, сколько ни подпрыгивал, залезть на него не мог. И тогда Чижик, подогнув передние ноги, опустился на колени. Шурик вскочил ему на спину и обхватил руками теплую шею. Чижик осторожно приподнялся и тихонько пошел к дому.

Две недели Шурик прихрамывал: болело ушибленное колено. Но когда пришла пора гнать Чижика в ночное, никому не уступил своего права. Торжественно вывел Чижика под уздцы из конюшни. Подвел к скамейке, с которой обычно взбирался ему на спину. Но этот раз не спешил. Медленно, с достоинством забросил Чижику на шею ремень уздечки, прикрикнув на него, нетерпеливо переступавшего с ноги на ногу:

— Ну, не балуй!

Мать вынесла Шурику узелочек с провизией.

— Пустое дело, — сказал он с достоинством. — Проголодаемся — картошки в золе напечем.

— Возьми, возьми, — посоветовал отец. — Где там картошку искать будете?

Он взял узелок в левую руку, ею же оперся на холку лошади и легко вскочил на спину. Подобрал поводья.

— Поехали.

Отец распахнул ворота, и радостный Шурик, стараясь всеми силами сдерживать свое волнение, выехал со двора и присоединился к компании взрослых парней, отправлявшихся с конями в ночное.

Чижик заржал и легко побежал вслед за другими лошадьми, высоко подняв и чуть склонив набок голову, словно хвастаясь своей белой гривой и белыми сапожками на ногах. Над Болвой курился мягкий, как вата, туман. На западе яркими красками догорал закат. Думалось, что где-то далеко-далеко, на краю земли, люди весь вечер жгли большой костер. Теперь поленья уже прогорели. Остались только красные, пышущие жаром угольки, да и они дотлевают, все больше и больше покрываясь серой пеленой золы. Но тепло шло оттуда, от костра. Шурик приятно ощущал, как время от времени наплывала на него теплая струя воздуха. И тогда он поглядывал