Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Мария боялась, что мать будет плакать, покидая дом, что ей трудно расставаться с дорогими сердцу вещами. Но Федосия Осиповна собралась быстро, взяла только самое необходимое и не проронила ни одной слезинки. Вся ее жизнь связана была теперь с сыновьями, а сыновья находились на фронте, и она хотела быть им полезной и поэтому делала все, чтобы стать ближе к детям и внукам своим. Она молча обошла дом, постояла в каждой комнате. Вышла в сад, простилась с яблоньками, словно чувствуя, что видит их в последний раз, и, вернувшись в дом, решительно сказала:

— Я готова, Маня!

— Присядем на дорогу. По русскому обычаю.

Марии было жаль мать, у которой здесь, на Брянщине, прошла вся жизнь и которая вынуждена теперь ехать невесть куда, страдать и мучиться, терпеть невзгоды и лишения. Федосию Осиповну любили в поселке. Она была первой делегаткой женсовета, избиралась в поселковый Совет. Простая, отзывчивая женщина, она всем старалась помочь, охотно делилась с соседями чем могла, умела облегчить горе.

Они посидели с минуту, оглядывая родные стены. В доме все оставалось так, как было. Думалось об одном: придется ли еще вернуться сюда, уцелеет ли родное гнездышко?

Мария поднялась первая.

— Пошли, мама!

Протяжно скрипнула за ними дверь.

Впервые Федосия Осиповна уходила с насиженных мест.

Мария старалась сделать так, чтобы мать меньше переживала трудности переезда, чтобы суматоха эвакуации, горе и слезы людей не оказали на нее гнетущего впечатления. Сама Мария не поддавалась тревожным чувствам и, казалось, даже не думала о будущем. День в эшелоне проходил в заботах. На станциях она старалась раздобыть что-нибудь из съестного, достать кипятку. Если это удавалось, была довольна и весела. Улыбалась матери: все, мол, идет хорошо и они скоро будут на месте, а там уж не пропадут.

Федосия Осиповна смотрела на всю эту Манину суетню спокойно. Понимала, что помочь дочери ничем не может, и в свою очередь старалась облегчить ее положение тем, что вела себя тихо, не плакала, не донимала жалобами и упреками, как другие. Если с утра не было ни кусочка хлеба, она говорила:

— Ну и ничего, обойдемся. Кипяточком погреемся.

Оторванная от дома, от привычной работы и забот, она поначалу присмирела, замкнулась, ушла в себя. Но долго так продолжаться не могло, и вскоре оказалось, что бабушка Феня вдруг стала нужна всем. Тому присмотреть за ребенком, другому, занемогшему, подать кипятку, третьего приободрить, успокоить. И для всех у нее находилось нужное слово.

Маня обрадовалась, когда увидела, какой деятельной стала опять мать. «Вот и хорошо, — подумала она. — Теперь не пропадем. Мама все знает, все умеет. И у меня силы есть. Выдюжим».

Первое их временное пристанище в эвакуации — город Борисоглебск, крупный железнодорожный узел на пути к Сталинграду. Прибыли они туда в августе. Дни стояли жаркие. Нестерпимо палило знойное степное солнце. И только ночью, когда от реки Ворона тянуло приятной прохладой, можно было немного отдохнуть от непривычной и изнуряющей жары. Первое время жить пришлось на заводе, в закутке цеха, где работала дочь. Федосия Осиповна часто просыпалась среди ночи и долго не могла уснуть: одолевали невеселые думы. Как устроиться на новом месте, как узнать, где теперь сыновья, где дочь Варя?

Маня с утра до вечера на работе. Мать тоже вставала рано, одевалась и, наскоро позавтракав, уходила в город. Терпеливо искала, где бы снять хотя бы временное жилье. После долгих тревог и волнений ей все же повезло. Семья грузин, в которой приютили ее с дочерью, оказалась очень доброй и приветливой.

Квартира, новые люди принесли успокоение. У хозяев было двое детей, и Федосия Осиповна, переживая и мучаясь за внуков — детей Николая Артура и Оксану, оставшихся в Любохне, в оккупации, перенесла свою ласку на чужих ребят, привязалась к ним, как к родным. И они полюбили ее.

— Мы все живем для детей, — говорила она. — И на фронте бойцы бьются за них, чтобы им лучше жилось.

Но вскоре Маня принесла невеселую весть. Завод, на котором она работала, эвакуировали дальше, в глубь страны. Пришлось дочери искать другую работу. Она нашла ее в Поворино, в шестидесяти километрах от Борисоглебска. Пришлось Федосии Осиповне оставить гостеприимную квартиру и перебраться в Поворино к дочери.

Поворино сильно бомбили. Бомбежка всегда начиналась неожиданно, заставая мать и дочь в бараке, где они жили.

Федосия Осиповна не уходила в убежище. Едва появлялись самолеты, как она выходила из барака, останавливалась и, сжав кулаки, грозила врагу, которого теперь она могла реально видеть. Маня умоляла ее:

— Мама! Да пойми же ты: тут нельзя стоять! Убьют!

Федосия Осиповна не двигалась с места. Она стояла бледная, взволнованная и шептала:

— Дорогие мои сыночки! Что делают эти изверги! Крепитесь, мои дорогие. Пусть у вас хватит сил пережить все эти ужасы. Будьте твердыми, как камень.

Однажды бомба грохнула неподалеку. Вздыбилась, зашаталась земля. Маня бросилась к матери, повалила ее, закрыла собой.

— Мамочка, успокойся! Мамочка! — тихо шептала она.

Дома она сказала матери:

— С тобой невозможно, мама. Ты совсем не слушаешься. Того и гляди, бомбы на головы упадут, а ты ни с места.

Федосия Осиповна строго посмотрела на дочь.

— А им, думаешь, легче, сыночкам моим? Тут у нас только бомбы падают, а у них еще и пули свистят.

— И снаряды, и мины, — добавила Маня.

— Вот видишь. Так что нам еще можно терпеть. Живы ли они там, мои сыночки?

Не было дня, чтобы она не вспоминала всех своих детей: Шуру, Сережу, Колю и Варю. Она не таила от дочери горечь разлуки и тревогу за них. Но всегда старалась сдерживать себя, не плакать, понимая, что не на нее одну свалилась беда, во многих семьях были уже невозвратимые потери.

По вечерам, пригревшись у теплой печки, обращались они с Маней в мыслях к промелькнувшим годам. О многом вспоминали. А чаще всего — о трудных месяцах, пережитых семьей, когда Шура, учась в школе ФЗУ в Бежице, вдруг пропал.

— Как я тогда напугалась! — говорила Федосия Осиповна. — Ты-то маленькой еще была, не все понимала.

— Ну почему же? — не соглашалась Маня. — Я даже плакала, когда он без