Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Вернулась Федосия Осиповна домой постаревшей, осунувшейся, будто не один день, а десятки лет провела в Стеклянной Радице. Утешения она там не нашла. Разве что разделила с другими матерями горе на троих. Отец пожурил: зря, мол, поехала. Но мать, промаявшись неделю в неведении, собралась в Дятьково. Решила объявить розыск. Пробилась к самому начальнику районной милиции.

— Понимаю, сочувствую, — сказал начальник. — А помочь пока не могу... Точнехонько запишу все приметы и передам, куда следует. Но страна наша большая. Где их искать? Это ведь что былинка в стогу сена. Скорее рассчитываю на благоразумие самих ребят. Помаются, помаются — и вернутся. Конечно, хватят горя, не без этого. Но впредь умнее будут.

Ни с чем вернулась мать домой. И словно чуяло ее сердце, что плохо, горько ее сыну сейчас.

24

С первого же дня Шурику не повезло. Понадеялся на своих новых друзей, а они и подвели его...

Железнодорожный транспорт в тридцатые годы работал с перебоями. Не хватало подвижного состава, не было паровозов. Поезда ходили редко и медленно. А пассажиров набралось более чем достаточно. Спешили по делам командированные, ехали крестьяне из деревни в город на стройки, на предприятия. Суетились спекулянты, мешочники, стараясь первыми протискаться к подножке.

На станции ребята полчаса метались от вагона к вагону, силясь пробиться сквозь толпу. Когда один из парней, поднырнув под вагон, попытался протиснуться к двери, здоровенный детина с испитым лицом, поросшим черной щетиной, так двинул его ногой по скуле, что он отлетел на шпалы.

А по вагонам уже метались человеческие фигуры, занимали места. Бородатый мужик с грохотом открыл окно, крикнул:

— Евсей, кидай сюда мешки!

Пока Евсей просовывал в окно пузатые баулы, Шурик, разобравшись в обстановке, подозвал приятелей.

— Одни мешочники в вагон лезут, — сказал он и кивнул на окно вагона. — Единственная возможность. Если упустим — все.

— Давай первым, — согласился его товарищ, все еще держась рукой за скулу. — Займешь верхнюю полку.

Шура мгновенно, не говоря больше ни слова, подпрыгнул, и ребята протолкнули его через окно в вагон.

Потом влезли в окно и остальные. Шура расположился на полке у самого потолка. На той, что отводилась для вещей. Но теперь он и это посчитал за благо. Решили спать по очереди. Шура снял новый пиджак, чтобы не измять, положил его в сторонке, ботинки поставил внизу, под столик, и уснул. Как в бездну провалился. Снилось ему, будто плывут они по океану на большом белом пароходе, впереди уже виден в туманной дымке берег, но тут оказалось, что это вовсе не Китай, а Южная Америка. И ребята ужасно расстроились, но Шура стал их утешать: мол, какая разница. И там люди борются за свободу. Идет мировая революция. Вот как закончится — вернемся домой. И вот он идет под пальмами в подаренном матерью новеньком черном костюме, на голове широкополая шляпа — сомбреро. А из белокаменного дома выбегает ему навстречу Варька. И первым делом цоп за шляпу. Шура за ней: отдай, не дурачься, дай маме в полном наряде показаться. А Варька крутится, как бесенок, в руки не дается. Потом бежать бросилась. Шура за ней. Бежит, ногами перебирает, а все стоит на одном месте. И чувствует: воздуху не хватает, все, сил больше нет...

Проснулся он от резкого торможения. Вагон сильно тряхнуло. На верхней полке жарища, духота. Спрыгнул вниз. Поискал ребят. Нет никого. Кругом чужие, незнакомые лица.

— А где те два пария, что со мной ехали? — спросил он. — Мы же втроем садились. Они на нижней полке сидели.

Какая-то тетка посмотрела на него, прижала к боку холщовую сумку, сердито буркнула:

— А кто их знает? Сбежали, видать. Контроль шел, так много народу словно ветром сдуло.

У него похолодело в груди.

— А как же пиджак? А ботинки? Как же я теперь?

— Отцепись! Чего пристал как банный лист? — Детина с черной щетиной на лице угрожающе придвинулся к Шуре: — Твоя беда, не наша.

Шура стал решительно протискиваться по коридору.

— Сходить, что ль, будешь? — Детина метнул на него взгляд и полез на освободившуюся полку.

Станция Бахмач после Брянска показалась пустынной. Отгромыхал по рельсам поезд, и перрон обезлюдел. Ушел в свою комнату и дежурный по станции. Шура остался один. Только новая ситцевая рубаха напоминала ему о доме, о том, как мать собирала его на экскурсию в Жуковку. Он вышел на привокзальную площадь и побрел вдоль заборов по улице мимо беленьких, уютных домиков, мимо садов с набирающими спелость яблоками. У последней усадьбы остановился. Куда теперь? Впереди степь... Сзади, теперь уже далеко-далеко, под Брянском, — родной дом. Подумалось, что братишки и сестренки, наверное, теперь забрались на печь и при свете коптилки доучивают уроки. Сережа рисует. Варя и Маня читают. А самый младший, второклассник Коля, заглядывает Варе через плечо: ему подай картинки. Эх, как хорошо очутиться бы сейчас дома, свернуться калачиком на печке и не думать ни о чем — ни о том, где ночевать, ни о том, чего бы перекусить. Но домой возвращаться нельзя. Сперва надо заработать денег, купить ботинки, костюм, такой же, какой был, чтобы мама не догадалась о пропаже.

Шура побрел к одиноко стоявшему сарайчику, примостился у стенки и задремал.

Под утро стал накрапывать дождь. Шура проснулся. Кто-то теребил его за плечи, и он не сразу понял, в чем дело. Когда понял, увидел перед собой парня примерно одних с ним лет.

— Ты чего здесь? — спросил тот.

Шура не отвечал. Только передернул плечами. Рубашка была мокрой от дождя.

— Ночевать, что ли, негде? — не отставал мальчишка.

— Нет, почему же? Просто я привык на свежем воздухе.

— Залез бы в сарай. Дверь открыта, и сена вдоволь. Я отоспался как бог.

Шура наконец пришел в себя. Сжал плотнее зубы, приободрился. Неловко же перед незнакомцем. Спросил:

— А ты здешний?

— Российский, — неопределенно ответил парень, но Шура не стал уточнять.

— Звать-то как?

— Митяем.

— Аа! Меня Шуркой зовут. Видишь, без одежки остался.

— В поезде, что ль, свистнули?

— Да.

— Случается. Куда теперь?

— Не знаю. Не решил еще.

— Отец,