Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Мой адрес: гор. Харьков, Холодная Гора, 36.

Ваш сын и брат Шурка».

Закончив чтение, Варя бессильно опустилась на стул. Федосия Осиповна заплакала. Но тут же спохватилась, утерла слезы платком, спросила:

— Что делать-то будем?

По-своему, молчаливо, переживал случившееся отец. Но тут он решил помочь матери советом:

— Какие ж он документы просит? Паспорта ведь у него еще нет. Может, из школы или из сельсовета бумагу какую взять?

— Да что тут про документы толковать! Какие документы? — торопливо заговорила Федосия Осиповна. — Ехать надо! Вот что! Ехать!

Посоветовавшись всей семьей, решили, что мать поедет в Харьков за сыном.

Харьков встретил ее слякотью, затяжным осенним дождем. Она думала, что Шура остановился у кого-нибудь из знакомых, и радовалась: все-таки в тепле. Вот сейчас она увидит его, приласкает и увезет домой. Спешила, не обращая внимания на дождь, не разбирая дороги. Но в доме, который указал в письме сын, оказалась биржа труда. Здесь регистрировали безработных, помогали им в трудоустройстве. При бирже было несколько комнат, где давали ночлег бесприютным. Федосия Осиповна растерялась: как же так? Где теперь искать сына? Она нашла начальника. Рассказала о своем горе. Вместе они просмотрели списки зарегистрированных безработных. Среди них сына не оказалось. Федосия Осиповна пришла в отчаяние. Ведь этот адрес в письме указан! Начальник успокаивал ее, говорил, что многие еще не зарегистрировались, придут вечером, тогда можно будет проверить.

Может быть, отчаяние и давало ей в тот день силы. Она решила не уходить, пока не найдет сына. Вышла на крыльцо, прикрыла платком голову от дождя. Мимо нее проходили люди. Она вглядывалась в лицо каждого, надеясь в ком-нибудь узнать сына. Стемнело. Пришли все, кто нашел приют в этом доме. Но сына ее не было. Мать опустилась на скамейку и горько, по-деревенски, с причитанием заплакала:

— Где же ты, мой сыночек? Кто тебя согреет, кто накормит, кто приласкает?

Шура увидел ее давно, да растерялся в первую минуту, спрятался за угол. Ему было стыдно смотреть в глаза матери. Так много горя он ей принес. Когда же услышал плач матери, не выдержал, вышел из укрытия, осторожно приблизился к ней.

— Мамочка, я здесь.

Словно из-под земли, донесся до нее родной голос. Она не поверила своим ушам, подумала, что чудится ей. Но сын уже обнимал ее, успокаивал:

— Мамочка, родная! Это я! Не плачь! И прости, если можешь, прости. Я не думал, что так выйдет...

Мать отстранила его, чтобы лучше рассмотреть. Да, это был ее Шурик, но в каком виде! В лохмотьях, на ногах тряпки, лицо осунулось от голода. Она прижала его к груди, обхватила обеими руками, боясь отпустить от себя.

— Пошли, — наконец сказала она.

Шурик слегка отстранился.

— Погоди, мама, — попросил он. — Надо еще Митю найти. Это мой новый товарищ. Мы с ним вместе по деревням скитались. Он так меня выручал. А сейчас он голоден, наверное. Надо хоть покормить его.

Они прождали до темноты. Но Митя так и не пришел.

— Что с ним произошло? — сокрушался Шурик. — Ведь он обещал прийти. И адреса моего у него нет. Надо хоть записку оставить.

— Что ж, Шурик, уже темно, — сказала мать. — Оставь записку и пойдем.

К ней вернулись прежние энергия и деловитость. Она раздобыла на рынке одежду и обувь. Сводила сына в баню. При этом не отпускала его от себя ни на шаг. Даже в бане она дежурила у входа, пока он не вымылся.

В вагоне она не спала. Сидела рядом и держала руку на голове сына, боялась, как бы тот снова не исчез. За окнами вагона мелькали поля, покуда видит глаз, тянулись бескрайние степи. Когда замелькали родные перелески, стеной встал по обе стороны железной дороги неоглядный брянский лес, лицо Федосии Осиповны просветлело. Теперь уже скоро, скоро дом. И не с грустью, с радостью возвратится она.

Вся семья с нетерпением ожидала возвращения матери с Шурой. Братья и сестры просыпались от каждого стука за окном. Все им казалось: мама приехала. И все-таки не уследили. Варя всего на минутку забежала к подружке. Да, видно, заговорилась. Побледнела, когда подруга сказала:

— Никак, ваш Шурка вернулся?

Опрометью выскочила на крыльцо. Шурик вошел в дом потупясь. Но никто и словом не упрекнул его. Братья и сестры наперебой спешили рассказать, что у них нового. Отец обнял, поцеловал. Шура очень изменился. Глаза ввалились, смуглая кожа обтягивала резко выступавшие скулы. Варя смотрела на него и не могла сдержать слез.

— Шура! — бросилась она к брату.

Потом, утирая ладошками заплаканные щеки, с ходу, будто Шура и не уезжал никуда, принялась рассказывать:

— Белоусова в институт поступила. Теперь в Брянске учится.

— А трое ребят уехали в военную школу, — вступила в разговор Маня.

Последняя новость, кажется, больше всего взволновала Шуру. Он оживился, пропало равнодушие в глазах.

— Вот молодцы! — воскликнул он. — Мама, разреши, я к друзьям сбегаю? Я сейчас.

И исчез. Едва дозвались к обеду. Вечером сестры все же улучили момент, стали расспрашивать, где он побывал, что видел.

Сначала Шура отнекивался, а потом разговорился, рассказал и о том, как садились в вагон, как остался он без одежды и без денег.

— Запомните, сестрицы, самое главное в жизни — никогда не врать. Я вот однажды обманул маму, а теперь совесть мучает. Пройдет ли это когда, не знаю. Сколько я книжек «проглотил», а основного не понял.

— И сейчас не понял? — уточнила Варя.

— Что сейчас? — рассердился Шура. — Теперь-то я ученый, да больно дорого обошлась эта школа. И для меня, и особенно для мамы. Никогда больше ее не обижу. Слово вам даю.

Они засиделись до сумерек. Сначала Шурик вспоминал, как бродяжничали они с Митей по украинским раздольным степям, рассчитывали, чтоб хватило одной картофелины на два дня. Как пригодилось ему искусство плести соломенные шляпы и лапти.

— Без этого пропали бы. А тут хоть кормились.

Мать уже давно звала их ужинать. А они все говорили и говорили. Вернее, говорил один Шура. И все с удивлением смотрели ему в