Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

— Разрешите получить задачу, — подошел к командиру Попков.

Головачев взглянул на подобранных сержантом бойцов.

— Что же, люди у тебя надежные. Прежде всего нам надо знать, заняты ли противником ближайшие населенные пункты по пути движения. — Головачев развернул карту. — Вот здесь и здесь.

Через полчаса в путь тронулось вполне боеспособное подразделение, выдвинув перед собой, как щупальца, разведку и охранение.

Три дня шли на север, к Белой Церкви. 23 августа, к исходу дня, сержант Попков принес первую весть о том, что Белая Церковь занята противником и бои идут под Киевом и Черкассами. Головачев понял, что существовало два кольца окружения. Вырвавшись из одного, они остались в другом и находились теперь в тылу противника. Надо идти к фронту. Ближе всего к Черкассам. В ту же ночь отряд повернул на восток.

Чем ближе к фронту, тем чаще встречались подразделения противника. С крупными силами они не вступали в бой, мелкие — уничтожали. Вскоре их засекли. Началось преследование. Ночью они отрывались от противника, но днем их опять обнаруживала какая-нибудь часть, и приходилось уходить, оставляя засады и заслоны. В конце августа, потеряв в боях еще несколько человек, они убедились, что в направлении Черкасс пройти им не удастся. Впереди — открытые степные просторы. Все видно как на ладони. Они стали доступны даже для авиации противника.

После совещания с командирами Головачев решил возвращаться обратно. В леса. Туда, где осталась основная группа. В пользу возвращения говорило все. Штабу армии легче связаться с фронтом. Его будут искать. Возможна выброска воздушного десанта или радистов для связи. А мелкой группой прорываться через фронт без поддержки со стороны своих войск — это все равно что идти на гибель.

В начале сентября отряд вернулся в тот лес, где оставался штаб 12‑й армии. Но там никого не оказалось. На отдых отвели один день. И вновь двинулись на восток, к Днепру. 10 сентября отряд вышел к реке в районе Чигирина. Разведчики установили, что по Днепру проходит немецкая оборона. Боевые порядки плотные, переправиться вряд ли удастся. И все же стали искать брешь для переправы. Ночью на одном из участков спустились на берег Днепра. Нашли старую лодку, несколько бревен. К утру весь отряд переправился на восточный берег. Но едва двинулись в путь, как убедились, что на левом берегу тоже немцы. Залегли на пшеничном поле. Не двигаясь, пролежали до ночи.

Когда стемнело, Головачев отвел отряд в степь, собрал командиров. Доложил обстановку.

— Мы сделали все, что могли, — говорил он. — Отряд и сейчас не потерял боеспособность. Но патроны на исходе. У нас нет связи. Мы не знаем положения на фронтах. Впереди — открытая местность. Скрытное продвижение отряда невозможно. Поэтому я принял решение идти дальше по лесным массивам Черниговской и Сумской областей. И выходить к своим будем не на Юго-Западном фронте, а на Западном.

28

Они снялись той же ночью. На переходе через шоссе разгромили обоз противника. Запаслись продовольствием, трофейным оружием, боеприпасами. Через несколько суток вошли в леса.

И сразу стало легче. Теперь они могли двигаться и днем. Мелкие группы и обозы противника уничтожали. В бой с большими подразделениями не ввязывались. Если же случайно сталкивались, быстро отрывались от противника.

Идти Головачеву было тяжело. Ныла раненая нога. Осколок мины сильно пропорол голень, и Головачев, ступая на перевязанную ногу, каждый раз чуть кренился набок и плотнее сжимал губы. Он старался идти так, чтобы люди, что шагали справа и слева от него, не видели, как ему плохо. И хотя каждый шаг причинял ему нестерпимую боль, ничего нельзя было прочесть на его загрубевшем, поросшем темной щетиной лице. Только глаза выдавали его. Но кто же будет заглядывать ему в глаза? Разве что беспокойный и заботливый Попков, добровольно взявший на себя нелегкие обязанности адъютанта? А Попков видел не только уставшие глаза. Он слышал, как стонал и скрипел зубами командир, забываясь коротким сном на привалах.

Девятые сутки они шли в одном направлении — на север. Еще когда всюду лежала степь, мечтали о том, чтобы поскорее начались леса. Тогда, считали, будет легче. Но вот они вернулись в леса. Старые, степные трудности отступили. Но вместо них пришли новые, лесные. Их стал одолевать голод. Раньше они находили пищу на картофельных полях, на жнивье. Пекли картошку, зарывая ее в горячую золу костров, жевали пшеничные зерна. Теперь приходилось питаться листьями деревьев, кореньями трав. Они ушли от торных дорог и от жилых мест, где можно было если не остаться переночевать, то хотя бы разжиться съестными припасами, подкрепиться. Теперь на их пути стеной стояли леса.

Головачев обрадовался, когда разведчики донесли, что встретили на поляне несколько домиков, скорее всего — лесничество. Он сам пошел посмотреть. Три домика стояли, тесно прижавшись друг к другу надворными постройками. Так в обнимку стоят друзья, долго не видевшиеся и вдруг повстречавшиеся. Полузаросшая тропка вела к ним из леса. На покрытой инеем траве не было видно ни одного следа.

— Здесь никто не живет, — шепнул ему на ухо Попков.

— Похоже, — отозвался Головачев. — Но все же не мешает убедиться. Если повезет, передохнем здесь часок-другой.

— Я мигом, — понял намек Попков.

Он тихо обошел постройки, заглянул в окна.

— Ни души, — махнул от крылечка рукой.

Головачев, держа наготове автомат, прошел к дому. Легонько ногой толкнул дверь. Она отворилась без скрипа. Через темные сени прошел ко второй двери, ведущей в избу, плечом приоткрыл ее. Просторная комната с большой русской печью казалась нежилой. Гладкий пустой стол посредине, плотно задернутые занавески на окнах.

— Есть кто живой? — глухо спросил Головачев, переступая порог.

За дощатой перегородкой что-то зашуршало, потом послышался тихий вздох и покашливание, и наконец донесся хриплый старческий голос:

— Как не быть, есть, есть живые.

Навстречу Головачеву вышел еще крепкий, жилистый старик в валенках, с пушистой реденькой бородкой и глубоко посаженными острыми глазами.

— Есть живые, — повторил он. — Как не быть?

Он с интересом глядел на Головачева, на его автомат, на шпалы в петлицах и красную звездочку на пилотке, почти совсем целую, только на одном луче с чуть выщербленной эмалью.

— А вы кто же будете? — спросил он, осторожно, будто ощупью, переступая на длинных, тонких ногах, обутых в старые подшитые валенки.

— Немцы у вас есть? — не отвечая на вопрос старика, спросил Головачев.