Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

— За тобой погони нет? — спросил старик.

— Нет, — уверенно ответил Паша. — Воронок тихо шел. Это уже здесь я дал ему шпоры. Он и поскакал.

— Много немцев? — спросил Головачев.

— Не дюже, — ответил мальчик. — А вот наших много. Со всех деревень согнали. Освободить бы их, а? У меня нагана нет, а то бы...

Головачев посмотрел на мальчика. Подумал вдруг, что он же слепой. Как же он...

— Не пойму, — обратился он к старику. — Как же он... Он же слепой. Как же он дорогу нашел? Ведь до немцев отсюда километров пять, так вы сказали?

— А Воронок, — ответил старик. — Воронок его привел. Паша у нас свободно по лесничеству на Воронке ездит. И в соседние деревни, и так. Мы не препятствуем.

— Да, да, — подтвердил мальчик. — Воронок меня домчал. Я только шепнул ему на ухо: «Домой, домой». Он понимает.

— А дорогу к немцам найдешь? — спросил Головачев.

Мальчик колебался.

— Найду, — наконец сказал он. — Воронка попрошу, он найдет.

— Да я вас провожу, — сказал старик. — Если вы решили... Не уклоняться, значит, а долбануть их... Я провожу.

Он засуетился, засобирался.

Головачев приказал Попкову поднять отряд.

К деревне, где ночевали каратели, они подошли на рассвете. Времени для разведки и для размышлений не было. Поэтому ударили, полагаясь только на те сведения, которые сообщил мальчик. Головачев потом ругал себя за то, что поторопился: не разбудил и не допросил кого-нибудь из местных жителей. В общем-то удар пришелся по самому уязвимому месту гитлеровцев: по штабу и узлу связи. Но одну хату они прозевали, и фашисты, выскочившие оттуда, когда уже началась стрельба, открыли по нашим бойцам автоматный огонь. Вражеских солдат вскоре зажали в кольцо и уничтожили. Но и наш отряд понес потери. Несколько бойцов были убиты и до десяти — ранены.

Убитых со всеми почестями похоронили тут же в деревне. Легко раненные остались в строю. А четырех с тяжелыми ранениями принесли обратно в лесничество. Встал вопрос, как быть с ранеными. Они лежали прямо на полу в избе у старика на плащ-палатках, прикрытые сверху шинелями. Головачев смотрел на их бледные, искаженные болью лица и думал, как ему поступить. Самое верное, пожалуй, взять их с собой и нести на носилках, пока не удастся перейти фронт. Но это сильно осложнит и без того тяжелое положение отряда. При первой же стычке с немцами именно раненые могут оказаться легкой добычей врага. К тому же в отряде нет не только врача, но и фельдшера. Даже если раненых удастся уберечь от немецкой пули, они погибнут от ран. И эта смерть будет на совести оставшихся в живых.

От тягостных размышлений Головачева оторвал старый лесничий. Тихонько тронув его за рукав, он сказал:

— Выйдем на минуту. Дело есть.

Когда они вышли в сени, старик зашептал на ухо:

— Зря мучаешься. Оставь их на меня. Не бойся. Выходим. Вдвоем с Пашей выходим. Паша врача или фельдшера достанет. Ему тут деревни все знакомы. На первое время от немцев здесь спрячем. А подлечим — по деревням рассуем. Выходим. На ноги поставим. Еще воевать будут.

В другое время Головачев, может быть, и не согласился бы. Слишком стар и слаб был старик, а чтобы выходить раненых, нужны силы. Но иного выхода не было, и он с благодарностью пожал старику худую, костлявую руку.

— Спасибо, папаша! Век добра вашего не забуду.

— Ну, чего там, — застеснялся старик, — свои люди. Воюйте только там шибче.

В то же утро отряд покинул лесничество. Харчей, которыми они разжились в деревне, хватило ненадолго. Вскоре снова сели на голодный паек.

Сержант Попков по-прежнему старался держаться поближе к Головачеву. Когда остановились на дневку, он смастерил для командира шалаш. На костре постарался приготовить обед: суп из кореньев и несколько запеченных в золе желудей. Галантно пригласил:

— Пожалте, товарищ капитан, к столу. Хватит над картой голову ломать. Подкрепитесь — мозги, можно сказать, лучше работать будут.

Карту они недавно захватили у немецкого интенданта. Головачев страшно обрадовался, когда Попков принес ему эту находку. Он не очень внимательно слушал, что еще докладывает сержант. А Попков сообщил, что взяли они еще повозку с противопехотными минами и неплохо бы эти мины с собой прихватить.

— Хорошо, хорошо, — сказал Головачев и склонился над картой. Он увидел на ней еще не устаревшие пометки линии фронта.

Повозка теперь неотступно следовала за отрядом. Головачев не возражал. Мины могут пригодиться, а бросить их всегда успеется.

Сегодня он долго не мог уснуть. Все ворочался, вставал, опять ложился.

— Иван, — наконец позвал он. — Ты не спишь?

— Нет.

— Чего так?

— Да вот вспомнил родное село. Свою кузню. Она, наверное, сейчас для фронта работает. Дома и не знают, жив я или нет. И весточки не подашь. Последнее письмо, можно сказать, за неделю до войны отправил.

— А мне и посылать некуда, — вздохнул Головачев. — Не знаю, куда жена с сынишкой уехала. Если к матери в Алексеевку, то и там теперь могут быть тоже немцы.

— Ну, а родина-то ваша где? — Попков приподнялся с лежанки. — Там кто-нибудь есть? Отец, мать?

— Отец умер в тридцать девятом, — отозвался Головачев. — А мать жива. То есть была жива до войны, — спохватился он. — Родные места мои здесь, неподалеку, да ведь тоже под фашистами. Не знаю, жив ли кто. Мать, сестры, два брата. Ну, братья, скорее всего, в армии. А вот сестра Мария с матерью жила. Если под фашистами остались, туго им придется.

— Разве им одним? Всем, можно сказать, плохо.

— И всем нелегко, — согласился Головачев. — А им особенно. Поселок небольшой, найдутся предатели, скажут... А у нас в доме все коммунисты. Фашисты никого не пощадят.

— Оно, конечно, так, — подтвердил Попков. — Я вот все думаю: как же мы виноваты, можно сказать, перед своими родными, что допустили такое.

— Поздно разбираться, — с досадой ответил Головачев. — Сейчас воевать надо. А мы вот тут, вдали от фронта, врагу пятки щекочем. А ему от этого ни жарко, ни холодно. Может, даже приятно.

— Ну, уж приятно! Все-таки, можно сказать, урон