Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

— Немцев я не боюсь, — ответил Головачев. — А спросил для того, чтобы знать. Потому что я не один. И чтобы вам вреда не наделать.

— А, вон оно что! — сказал старик. — Ну, коль так, отвечу. Немцев у нас нет. Были, да дня два как ушли. А вреда больше, чем они мне нанесли, уж никто не нанесет. — Живые, подвижные глаза его вдруг потускнели и налились гневом. — Да вы проходите, садитесь, — пригласил старик. — И ты проходи, солдат, — кивнул он стоявшему в дверях Попкову. — Так кто же вы будете? Боевая часть или так, отставшие? Идете с оружием, а если немцев встретите?..

— Встретим — примем бой, — сказал Головачев. — Потому как мы бойцы... Выполняем специальное задание, — вспомнил он посылавшего их группу генерала Понеделина. — И идем на прорыв для соединения с войсками фронта.

— Что ж, это понятно, — сказал старик. — Вижу, что на немца вы не похожи. Да вы садитесь, — снова пригласил он.

Головачев прошел к столу, пододвинул скамейку, сел. Старик примостился напротив на краешке грубовато сколоченной табуретки.

— Чем же мне угостить вас? — сказал он.

Медленно поднялся, пошарил в печке на шестке, потом спустился в подпол, достал и поставил на стол миску квашеной капусты.

— Ешьте, угощайтесь. Попозднее картошки достану, сварим.

— Спасибо, — сказал Головачев, загребая ложкой сочную, хрустящую капусту. — Только мы не в гости, за делом сюда пришли. Со мною люди. Можно ли нам отдохнуть тут у вас немного?

— А чего же, отдыхайте, — с готовностью ответил старик. — Я один во всех трех избах. Занимайте, располагайтесь. Немцы стояли, а для своих разве жалко! Вот я сейчас скажу вашим бойцам...

— Не надо, — остановил его Головачев. — Мой адъютант сам скажет, — кивнул он на Попкова.

Он впервые назвал Попкова адъютантом, хотя это, конечно, не соответствовало истине. Но он подумал, что объяснять старику все подробности и детали их взаимоотношений долго, да и ни к чему. А так короче и яснее. Да и убедительнее: мол, организованное подразделение это, а не разрозненные бойцы.

Попков ушел, осторожно прикрыв за собой дверь, а Головачев спросил:

— Что же, фашисты не тронули вас?

Лицо старика как-то дернулось, сморщилось, глаза затуманились, и он отвернулся.

— Не тронуть они не могли, — сказал он глухо. — Для них наш человек сам по себе враг... Потому что он русский... Три семьи тут жило. До войны. Теперь вот я один остался. Старуха моя за хворостом в лес ушла. Как раз немцы нагрянули. Она тут и возвращается. Слышу шум во дворе. «Пуф, пуф! Партизан!» Не стали разбираться, как я ни умолял. Тут перед домом и застрелили. Могилку видели у края леса? Это она лежит.

Да, Головачев видел эту могилку. Низкая деревянная оградка и деревянный же обелиск со звездочкой наверху, вырезанной из жести и покрашенный суриком. Он подумал тогда, что лежит тут наш боец, павший в боях с фашистами. А оказалось вон что!

— Ваша правда, — продолжал старик после минутной паузы, — меня немцы не тронули. А всех, кто помоложе, угнали. Не посмотрели, что женщины. Внучонок мой, Паша... Еще до войны несчастье с ним случилось. Ослеп он. По врачам возили. Обещали вернуть ему свет. Операцию назначили. А тут война. Когда немцы стали его мать забирать, понял он, что неладное что-то творится. Схватил мать за руку, не пускает. Так и его вместе со всеми увезли.

Смеркалось. Старик поднялся, достал из печурки коптилку, зажег и поставил на стол.

— Пойду ставни закрою, — сказал он и шагнул к выходу.

Вернулся Попков. Доложил, что бойцы и командиры отряда удобно расположились в двух просторных избах. Головачев решил лично проверить, выставлены ли часовые, договориться о мерах на случай внезапного нападения противника. Некоторые умаявшиеся за эти дни непрерывных скитаний бойцы уже спали. Головачев предупредил, чтоб в каждой избе постоянно бодрствовали дежурные, вовремя сменялись караульные.

Когда он вернулся в хату, старика в комнате не было. Попков, который дремал, облокотившись на стол, вскочил, кивнул на открытый люк в подвал. Вскоре оттуда поднялся старик. Он достал ведро картошки и, передавая его Головачеву, сказал:

— Вот все, что осталось. Ешьте на здоровье.

— А сами?

— Э, чего там, — махнул рукой старик. — Переживу. Мне немного надо.

Головачев велел разделить картошку по едокам, отнести в соседние избы. Вернувшись, Попков растопил плиту, поставил на огонь чугунок с картошкой. Вода в чугунке вскоре закипела, и приятный, щекочущий в носу запах разнесся по комнате. Головачев подумал, что нет ничего слаще горячей картошки в мундире, сглотнул слюну и стал устраиваться на ночлег. Он расстелил на лавке шинель, взял с этажерки и положил в изголовье пачку книг. Едва прилег, сразу же уснул.

29

Он спал по-военному чутко. Сквозь сон услышал дробный стук лошадиных копыт и мальчишеский голос: «Тпру, тпру, ты! Стоять!» Подумал: «Надо же, детство приснилось! Как я на Чижике в ночное ездил». Но рядом метнулась чья-то тень, и в проеме двери он увидел сгорбленную фигуру старика. «Куда это он?» — мелькнула мысль.

Головачев встал и вслед за стариком вышел из избы. У крыльца стояла привязанная лошадь и слышался приглушенный шепот.

— Пашка? Откуда ты? Иди сюда. Вот моя рука.

Перед стариком с вытянутыми вперед руками стоял мальчик, казавшийся в темноте совсем крошечным. Головачев понял, что это и есть внучок Паша.

— Откуда ты? — снова спросил старик.

— От них, — сказал мальчик. — Удрал. Они напились и спать легли, а я тихонько вышел, на Воронка и сюда.

— Ну, идем в избу. У меня тут народу много. Бойцы Красной Армии ночуют.

— Бойцы? — В голосе мальчика прозвучало удивление. — Десант, что ли, наши выбросили?

— Не десант, а к фронту пробиваются, — уточнил старик. — Пошли.

Головачев пропустил их вперед.

— И вас разбудили? — сказал старик, зажигая коптилку. — Вот Паша вернулся. От немцев убежал. Да вы небось слышали?

— Слышал, — подтвердил Головачев.

Мальчик был лет девяти. Тоненький, белобрысый. На ногах у него не было никакой обувки, голова непокрыта, и непричесанные волосы торчали во все стороны. В глазах его Головачев не заметил ничего отличного от других, зрячих