Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

— Это от нас всех, папа, — сказал он, поглядывая на сгрудившихся за ним сестер и братьев. — Крепкая, не порвется.

Отец вскинул на руки книгу, потрогал оклеенные материей корочки, полюбовался аккуратно заглаженным корешком.

— Спасибо! Сам переплетал?

— Сам.

— Отличная работа!

Алексей Петрович раскрыл том, перелистал несколько страниц и удивился:

— Так это ж потерянная мной книга! Неужели вы из этой рвани сумели сделать такую приятную и прочную вещь?

— Сумели, — ответил за всех Шурик. — Пришлось попотеть, но сделали.

— Ну, детки, этот подарок мне очень дорог. Еще раз спасибо вам, мои маленькие помощники.

Он ушел на работу в тот день в хорошем настроении. А младшие Шуркины братья и сестры тоже радовались. Это они помогали брату, разводили клей, склеивали порванные листы. В переплетенную книгу был вложен их совместный труд. В семье давно установился такой закон: делать все сообща.

21

Когда это было? Кажется, недавно. А сколько в Болве воды утекло за эти годы! Тогда в ее доме звенели ребячьи голоса. А теперь пусто. Федосия Осиповна прошла по саду к надворным постройкам. Все ей здесь было по-прежнему знакомо и мило. Почувствовав приближение хозяйки, закудахтали куры в клетке. Она вдруг вспомнила, что куры не кормлены, и выпустила их, широко распахнув дверь. И опять с удовольствием окунулась в заботы по хозяйству. Еще накануне у нее был приготовлен корм для птиц. Она налила в поилку воды, вынесла в старой кастрюле зерно. Вернулась в дом, неторопливо растопила плиту и поставила на огонь воду для щей. Сперва машинально, по привычке налила полную кастрюлю. Потом, подумав, часть воды выплеснула. Им двоим с Маней хватит и этого.

Справив дела, Федосия Осиповна села за швейную машинку. Хотя семья у нее теперь и небольшая, а шитья прибавилось. С начала войны она стала помогать соседям, обшивать их семьи. Стрекотала машинка, а Федосия Осиповна прислушивалась, не раздастся ли стук в окно, не скрипнет ли дверь. Каждый день после полудня появлялась на их улице почтальон Оля. Поддерживая рукой перекинутую на ремне через плечо тяжелую сумку, переходила она от дома к дому, вручала лично или кидала в открытые форточки окон газеты, письма. К Головачевым чаще, чем к другим. Газет и журналов они всегда выписывали много. До войны и письма приходили им часто. Писали из Подольска, из Коростеня и Горловки. В Коростене жил Александр, в Подольске работала Варя, а в Горловке средний сын — Сергей. Сейчас почты поубавилось. Писем вот уже вторую неделю нет.

Горя нетерпением, Федосия Осиповна часто выходила из дому навстречу почтальонше и ждала ее на улице. Оля вручала газеты и на безмолвный вопрос отвечала:

— А писем опять нет. — И ходко бежала к соседним домам.

Маня успокаивала мать:

— Время такое, мама, только не волнуйся — будет письмо, никуда не денется.

Вот и сегодня, завидя в окно почтальоншу, Федосия Осиповна поднялась и вышла из дому. Она смотрела, как бойко шагала девушка по просторной улице, перепрыгивала через канавы, обходила лужи и отдавала письма и газеты вышедшим навстречу людям, рассовывала их в почтовые ящики. Издали заметив одиноко стоявшую у ворот Федосию Осиповну, Оля помахала поднятым над головой конвертом. Сердце у Федосии Осиповны екнуло.

— Письмо! Вам письмо! — долетел до нее голос Оли.

Взяв дрожащими руками помятый конверт, Федосия Осиповна прошептала: «Спасибо» — и заспешила в дом. Письмо было от младшенького, от Коли.

— От Шуры опять ничего нет, — вздохнула она и, подсев поближе к свету, стала читать. Может, до Коли дошла какая-нибудь весть о пропавшем брате?

«Добрый день, дорогие мои мама и Маня!

Шлю вам горячий привет и массу наилучших пожеланий в вашей жизни, а главное — в здоровье.

Дорогие мои! Письма ваши получил и получил сорок рублей денег, за что большое спасибо. Больше денег мне не присылайте, потому что я буду получать сто рублей, а этого мне хватит. Я убедительно прошу вас — берегите себя. За меня не беспокойтесь, я буду себя беречь для вас и мстить ненавистному, озверелому врагу за наш нарушенный покой. Недалек тот час, когда фашистское зверье будет откатываться на запад, и тогда опять мы все заживем счастливой жизнью и будем строить коммунистическое общество.

Домой я теперь вряд ли заеду, потому что нахожусь не в том направлении. А потому прошу вас: не беспокойтесь за меня. Я жив и здоров, чего и вам желаю.

А пока до свидания. Целую крепко-крепко.

Ваш сын и брат Колька».

Внизу была приписка:

«Мария, береги маму. Не давай ей расстраиваться. Пусть она надеется и знает, что мы отомстим за ее слезы.

Колька».

Прочитав эту приписку, Федосия Осиповна улыбнулась. Беспокоится. Значит, помнит и ценит. Хороший он, заботливый и ласковый, ее последыш...

Она бережно свернула письмо и положила на стол, чтобы дочь, когда придет, сразу увидела его.

Мария пришла поздно. Но мать ждала ее, не ложилась спать и заставила прочитать письмо вслух, чтобы еще раз убедиться, что с ее Колей все в порядке, что он жив и здоров.

Вместе они прослушали по радио сводку Совинформбюро. Впервые было названо брянское направление. Значит, враг близко. Мария догадывалась об этом и раньше. Учреждения и предприятия в Дятькове уже эвакуируют. Сегодня начал сборы любохнинский завод, на котором она работает.

Мария все думала, как сказать об этом матери. Но Федосия Осиповна сама завела разговор об отъезде.

— Днем от Головешкиных Дуня забегала, — сказала она. — Многие уезжать собираются.

Дуня была уже не Головешкина, а Трошина. Задолго до войны она вышла замуж и растила теперь троих детей.

— И нам пора собираться, мама, — наконец-то улучила Мария момент, чтобы сообщить самое важное.

— Уже? — как о чем-то решенном, спросила мать.

Все эти дни она думала, как ей поступить. Соседи, получив уведомление об эвакуации, бежали к ней за советом. И она убеждала их, что не надо горевать, что бог с ним, с насиженным гнездом. Надо сберечь Родину, сберечь жизнь, а потом все опять наладится. А сама все еще не знала, уедет или останется сторожить этот посаженный вместе с детьми сад и такой родной, совсем недавно достроенный дом. Конечно, если