Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

через два года смог Алексей Головачев перебраться в поисках заработка в Орел. Поступил на завод слесарем. Проработал с год. Уволили как неблагонадежного. Вернулся домой без грусти. Словно тяжелый груз сбросил с плеч. Чаще улыбался, играл с детьми. Рассказывал, каких хороших людей повстречал в Орле.

— Один у нас тайный кружок вел. От партии русских социал-демократов. Большевиками еще их называют. Молодой такой, подвижный. Лицо узкое, борода клинышком. Из наших, из рабочих. Ну, скажу тебе, голова! Растолкует — все ясно становится. Полное просветление. Куда идти, против кого и за что бороться.

— До тюрмы-то не довел он вас? — вставила Федосия.

— Не шути, — помрачнел Алексей. — Тюрьма не зазор, смотря за что сидеть. Если за наше рабочее дело, то сам бог велел. Знаешь песню «Замучен тяжелой неволей...»? Он ее часто пел. На вечеринках. Соберемся, вроде у нас гулянка. Гармонь и все прочее. И тут же разговор. Про царя, про буржуев. Как бы их с наших плеч скорее скинуть. А потом тихонько так затянет песню. Про замученных. А мы подпеваем. Там про нас так сказано: «Как ты, мы по тюрьмам сгнием».

— О господи! — вздыхала Федосия. — Какие муки терпит человек!

Ребятишки свешивали головы с полатей, слушали.

— Не бойся, мать, — успокаивал отец, — правда победит. Тюрьма только закаляет людей. Сила рабочих в сплоченности.

Когда Шурику минуло семь лет, отец определил его в начальную школу. Стояла она около церкви на высоком месте, и прямо за ней начиналась красивая березовая роща. На уроках Шурик сидел спокойно. Не занимался посторонними делами, внимательно слушал учителя. Встречая на улице мать, учитель Александр Тимофеевич Жуков непременно отмечал:

— Прилежен сынок у вас, усидчив.

Но едва раздавался звонок, возвещавший о конце урока, как Шурик становился неузнаваем. Он стремительно носился по коридорам школы, убегал в рощу. И если за ним гнался кто-нибудь из мальчишек, летел, не разбирая пути. Такого же подвижного и неугомонного выбрал он себе и дружка — Андрюшу Селеванина. Жили они по соседству и в школе за одной партой сидели. Но Андрюша только однажды сумел догнать Шурика. Они мчались по школьному коридору, и Шурик с размаху налетел на стеклянную дверную ручку. Метина на лбу меж бровей осталась на всю жизнь.

Дома он успевал быстрее всех других детей сделать уроки и, освободившись, брался помогать маме. Носил воду, дрова, закладывал сено лошади, чистил домик собаке, кормил или загонял гусей. Делал он все с удовольствием, с какой-то жадной неуемностью. Все спешил, чтоб ему больше работы досталось. Отец теперь поздно приходил домой, и Шурик говорил матери:

— А папки нашего все нет и нет. Другие вон давно дома.

Мать поднимала на сына удивленные глаза. Объясняла:

— Отцу нелегко. Грамотенки маловато, а за скольких людей отвечать надо. Он ведь теперь директор...

Шел 1918 год, и слесаря Алексея Головачева выдвинули на должность красного директора цементного завода.

Шурик замолчал и вызвался помогать матери по хозяйству: затопил печь и поставил варить картошку. А сам все поглядывал в окно: не идет ли отец? Еще вчера обещал принести для старшего сына подарок.

Отец и правда пришел со свертком. Но почему-то не протянул его сыну, а положил у окна на стул. Шурик не решился спросить, что в свертке. Боялся рассердить отца. И так он усталый, хмурый. Сел за стол, жалуется матери: на заводе не ладится, оборудование старое, знающих мастеров мало. Шурик выскользнул на кухню, быстренько смастерил из бумаги поварской колпак, надел на голову, подвязал мамин фартук и предстал перед отцом и матерью заправским поваром.

— Мама, вы посидите. Я папу накормлю. — И он поставил на стол чашку с картошкой в мундире.

Отец пододвинул к себе поближе чашку с горячей картошкой, улыбнулся, глянул на сына. Поев, он потянулся к узелку, который принес с собой.

— За хороший обед полагается тебе премия. — Развернул бумагу и протянул три книжки.

— Ой, папка! — засиял от радости Шурик. — А у меня как раз читать нечего.

Быстро пробежал глазами название: «В мире животных и птиц». Полистал-полистал, аккуратно сложил стопочкой на столе и, бросив: «Я сейчас!» — убежал на кухню. Младшая сестра Маня и Сережа последовали за ним.

— Варюха, помоги-ка! — позвал Шурик сестру.

— Чего ты?

— Чего, чего! Коптилки нет, вот чего. А папка книжки принес.

— Дашь почитать?

— Конечно дам. Помоги коптилку соорудить.

Взяв у мамы ножницы, он с трудом отрезал длинную железную пластинку. Морщась от боли, заворачивал ее на круглую палочку. Скрученный Варькой фитилек из ниток вставил внутрь трубочки. Долго возился, вырубая в жестяной пластинке отверстие для трубочки.

— Тащи банку с маслом, — повернулся наконец он к сестренке.

Варя вернулась быстро. Шурик зажег коптилку.

— Все. Пошли.

17

Зимой в доме всегда холодно. Топили русскую печку и еще углем «буржуйку», а все равно не могли прогреть шлакобетонные стены. Одно спасение — лезь на печку или на полати.

Шурик с Варей забрались сперва на печь. Федосия Осиповна туда линейную лампу им не дает. Поэтому поставили на кирпичи коптилку. Маня, Сережа и маленький Коля пристроились рядом со старшим братом. Уткнули носы в книжку. Маню в основном занимают картинки: большие, красочные, загадочные. Вот она уже рассмотрела все, пора бы перевернуть страничку, но Шурик еще читает.

— Как эта буква называется? — спрашивает Маня.

— Эр.

— А эта?

— Эн.

— А...

— Отстань, Маня, дай почитать, — сердится Шурик.

Маня надула губки:

— Почему сказать не хочешь? Ты же знаешь, тебе не трудно.

— Не трудно. Только дай почитать. А завтра все объясню.

Ни разу не обманул ее Шурик. И на другой день целый вечер с ней сидел, помогал буквы в слова складывать. На улице Маня подружкам рассказывает:

— Я еще в школу не хожу, а читать умею.

Варя проснулась от нестерпимого свербения в носу. Не удержалась, чихнула. В комнате сумрак и будто туман разливается. Глянула: на печи лампа стоит и копоть из нее идет, как из заводской трубы. Торопливо загасила лампу. Ну, конечно, это Шурик. Коптилка его не устраивала. Света мало дает. Поэтому выпросил все-таки у мамы, когда отужинали, линейную лампу.

Еще