Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

href="ch2.xhtml#id461">[82] состояла в Союзе польских харцеров и, как только немцы в сентябре 1939 года вторглись в Польшу, присоединилась к подпольному движению Сопротивления. Ее арестовали в Познани во время облавы, после того как один из членов ее группы раскололся на допросе. Некоторых харцеров после жестокого перекрестного допроса расстреляли, а Зосю подвергли безжалостным пыткам, после которых она навсегда осталась слабослышащей и слепой на один глаз. В апреле 1943 года после тюремного заключения в Быдгоще Зосю депортировали в Освенцим.

Всё время, что Зося играла в оркестре, она оставалась в депрессии. Временами ей удавалось скрывать свое состояние, но бывали дни, когда она впадала в оцепенение и полную апатию. В такие дни девушка совсем не могла есть, а значит, слабела еще больше. Иногда она просто не могла заставить себя играть для нацистов, пока мимо брели другие узницы, изможденные и больные. В конце концов Зосе стало настолько невыносимо наблюдать непрекращающуюся жестокость надзирателей, что другим полькам из оркестра, в частности Ядвиге Заторской, приходилось ее прикрывать.

История Ядвиги, или Виси, была похожа на Зосину. Вися родилась в 1916 году и была на семь лет старше. Она обучалась игре на скрипке у дяди и до войны работала воспитательницей в детском саду в Кракове. В сентябре 1939 года Заторская стала курьером Армии Крайовой, а в мае 1942 года была арестована за незаконное пересечение границы между Польским генерал-губернаторством и Третьим рейхом. На допросах Висю пытали, а в феврале 1943 года отправили в Освенцим, куда до этого уже попали три ее брата. В Биркенау ей пришлось работать в одном из самых страшных отрядов – вместе с другими заключенными она рыла дренажные канавы, чистила пруды для разведения рыбы и сносила здания.

Работа по сносу зданий считалась самой опасной, но для Виси не было ничего хуже очистки прудов, когда приходилось по пояс в ледяной воде рубить камыш и убирать мульчу, а потом каждый вечер возвращаться в лагерь в мокрой и грязной одежде. Вися считала, что, когда в 1943 году она подхватила тиф и попала в Ревир (лагерный лазарет), ей повезло. Там она познакомилась с Марией Свидерской, другой польской политзаключенной, работавшей в пересыльном пункте Освенцима. В ее обязанности входило внесение в реестр заключенных всех поступивших в лагерь женщин. Свидерская сразу же отправила Висю в недавно созданный женский ансамбль[83].

В оркестре Зося и Вися вскоре подружились с третьей полькой, Хеленой Дунич (род. в 1915 году) – той самой скрипачкой из злополучного квартета, решившего тайком играть Бетховена. Дунич попала в женский ансамбль в октябре 1943 года. Она ценила Висю за «готовность помочь, решительность и заботу о тех, кого сломили условия концлагеря»[84].

В первом составе оркестра была и еще одна полька – Данка, или Данута, Коллак (род. в 1918 году). Данка попала в лагерь за участие в Сопротивлении. По лагерю ходила сплетня: «Кто-то в Варшаве донес на нее из ревности. Ее предала женщина, влюбленная в ее мужа»[85]. Коллак играла в коллективе крайне важную роль. До войны она училась на пианистку, но в оркестре не было фортепиано, и Данка согласилась играть на барабанах и тарелках, задавая темп для всех остальных. Она была сильной и хорошо сложенной, но необходимость таскать тяжелые медные тарелки сказалась на ее и без того подорванном здоровье.

Еще две польки, попавшие в оркестр на ранних этапах его существования, – Марыся Мос и Ирена Лаговская. Мос родилась в 1916 году в Бендзине, на юге Польши. Она умела играть на гитаре, но Чайковская взяла ее в ансамбль в качестве переписчицы нот. Чайковская заметила Мос случайно, у Марыси были длинные светлые волосы – редкость в Освенциме. Зофия спросила девушку, как долго та пробыла в лагере. «Я сказала, что нахожусь там уже девять или десять месяцев, – вспоминала Марыся после войны. – Тогда она спросила, знаю ли я нотную грамоту. Я ответила, что знаю, нас всех обучали ей в школе. Чайковская пригласила меня в блок, отведенный для будущего оркестра, дала бумагу и карандаш и попросила переписать ноты для скрипки и мандолины. Это был марш из „Розамунды“ Шуберта и песенки, которые Чайковская записала по памяти. Я всё переписала»[86].

Скрипачка Ирена Лаговская делила пюпитр с Висей, однако вне репетиций держалась обособленно. Она была почти на двадцать лет старше большинства оркестранток, и все уважительно называли ее пани Ирена.

Пока дирижером оставалась Чайковская, в оркестре говорили только по-польски. Профессиональный уровень участниц оставлял желать лучшего, но сила коллектива была в солидарности. Циппи вспоминала, что Чайковская приложила много усилий, чтобы дать оркестру старт. Пани Зофия успешно вела переговоры как с заключенными из мужского оркестра, так и с лагерными чиновниками, и сумела обеспечить подопечных инструментами и, пусть и скудным, репертуаром.

В канцелярии Циппи могла достать бумагу, и это пришлось как нельзя кстати: партитур у нового оркестра не было. Ноты, которые они брали у мужчин, приходилось переписывать. Нотные линейки приходилось расчерчивать вручную – весьма трудоемкий процесс. Позже Шимон Лакс вспоминал, что главной проблемой его оркестра было отсутствие любой музыки, кроме нескольких маршей, которые музыканты играли по кругу:

Начальник лагеря, гауптштурмфюрер Иоганн Шварцхубер, как выяснилось, был большим любителем музыки и постоянно настаивал на расширении репертуара – как маршами, так и легкой музыкой. То и дело по его поручению очередной «эсмен» приносил нам мелодию нового марша или какой-нибудь популярной пьесы, которую нужно было не только гармонизовать, но и оркестровать для большого коллектива, а затем переписать для каждого музыканта. Это была кропотливая и сложная работа, не освобождавшая от обычных лагерных нагрузок[87].

Время от времени у прибывших в лагерь при обыске обнаруживали партитуры любимых произведений. Но это, как правило, были не марши, а классические композиции.

Вспоминая первые дни ансамбля, скрипачка-нееврейка Зося Циковяк прямо говорила о предписании лагерного начальства не брать евреек. Вероятно, таково было первоначальное видение Мандель; со схожими ограничениями, собирая свой оркестр, сталкивался и Шимон Лакс. Однако спустя всего несколько недель, к маю 1943 года, еврейских оркестранток уже с готовностью принимали в коллектив, возможно, из-за того, как мало заключенных-неевреек достаточно хорошо владели музыкальными инструментами. В то же время день за днем со всей Европы в Освенцим свозили тысячи евреев, многие из которых были одаренными музыкантами.

Первый состав ансамбля насчитывал около пятнадцати заключенных, к концу июня 1943 года их стало двадцать. Оркестр не отличался разнообразием инструментов, но не знал нехватки в мандолинистках – в