Часовой памяти - Коллектив авторов

С занозящими сердце картинами безногих и безруких молодых, красивых, ненажившихся колясочников. И тут же рядом нетерпеливо ждущих повторных операций, после которых можно будет вернуться в строй – в окопы и блиндажи к точно таким же молодым, но ещё не познавшим госпитальное отчаянье радистам, лётчикам, танкистам и сапёрам, ещё уверенным в себе, в своём воинском мастерстве и мощи вверенного оружия. И спасибо Министерству обороны за этот опыт сострадания и восхищения, опыт, который трезвит и возвращает писателей – особенно поэтов, к ответственности за свои, порой излишне красивые слова – да, да! искренне высокие слова о действительно высоком.

Проблема в том, что начало СВО вызвало буквально навал патриотической поэзии. С первых дней Операции стихи «на тему» стали писать все и повсюду – кто знал, что такое армия, и даже обладал боевым опытом, и кто не имел ни малейшего представления об Уставе караульной службы и верил киногероям. Я не говорю о качестве стихосложения – мастерство или любительство «тема» не губит и не исправляет, и мы знаем немало прекрасных строк, написанных «к дате», но, как правило, если эти строки всё же опирались на личный опыт боли или счастья сердца поэта, на картины из его памяти, а не на лишь пересказанное ему другими. Потому-то мы сегодня с особой надеждой вчитываемся и вслушиваемся в творчество, доносимое с передовой: там, в окопах, у поэтов действительная полнота ручательства за написанное и произнесённое. А стилистику подтянем.

Ведь сколько точно таких же восторженных стихотворцев, которым «Рок рукой суровой Приподнял завесу времён», в 1914-м площадно и салонно громыхало столь же патриотически-кимвально за Веру, Царя и Отечество, но через год-другой устало ждать скорых окончательных побед, устало терпеть сужение благ, сникло и стихло, вновь вдохновляясь как «В лепестке лазурево-лилейном Мир чудесен». И лишь кому «святой Георгий тронул дважды» мы до сих пор верим, что «воистину светло и свято Дело величавое войны».

Опыт соприкосновения с болью и героизмом, войдя в сердце, держит, не отпускает. Не отпускает доверчиво торопливое, полушёпотное уверение худющего, с черняками как у панды вокруг глаз, парнишки в великоватой больничной пижаме, с досадой поднимающего тяжело загипсованную руку: на днях из Донецка переводят в Питер, где врачи обещали последнюю операцию, и можно будет вернуться «к себе в разведку» – «ведь мы Изюм брали, его же опять брать придётся». Не отпускает и, слава Богу, не отпустит, пока не напишу о нём, об этой его доверчивости.

Молдавия, Абхазия, Чечня, Южная Осетия, Донбасс. Вы знаете, что их объединяет? – плотный, тесный звон цикад и сверчков. У нас в Сибири такого струнного изобилия и близко нет, в самый жаркий июль у нас разве только жидкое нытьё комариков. Но нет в Сибири и канонады. Цикады и пушки – против комаров и трёхсот лет мира.

А ещё в этих местах постоянно стараешься избегать материнских глаз. Здесь нестерпимо выдерживать женские взгляды: сколько бы лет твоей собеседнице не было – двадцать, сорок, восемьдесят – глаза матерей прожигают насквозь – почему ты не защитил, нет, не её, её детей? Почему ты, такой здоровый мужик, не защитил? Глаза женщин «горячих точек» как глаза у Богородицы на иконе «Умягчение злых сердец». Наверное, это и есть глаза войны.

* * *

А недавно мне выпало узнать войну совершенно с нового, с неожиданного для себя ракурса («выпало» как компромисс между «повезло» и «досталось»). Я увидел врагов – вплотную, с касанием рукавами, я разговаривал с врагами, всматривался, вслушивался в них, ловил излучения. Молодые и пожившие, офицеры и мобилизованные, бобыли и многодетные отцы… И все враги. Однозначно враги. Параллельно я вслушивался и в себя, разбирался с собой, пытаясь понять – почему они враги? Почему они враги не мне, а мои?..

Благодаря договору о сотрудничестве, заключённому меж Союзом писателей России и Следственным комитетом России, а точнее – дружеской настойчивости председателя московского РОО «Союз ветеранов следствия», легендарного детектива и писателя Вадима Владимировича Соловьёва, я стал свидетелем работы следователей, криминалистов и экспертов Луганского военно-следственного управления СК России. Видел, что такое задержание, обыски и допросы диверсанта, присутствовал на следственном эксперименте, на котором ВСУшник показывал, как расстреливал «гражданских», присутствовал при эксгумации тел мирных жителей, прихороненных под нацистскими обстрелами во городских дворах и сельских огородах. Познакомился с работой экспертов по радиоэлектронике, генетике, психологии – в том числе с тестированием убийцы на полиграфе. Мне, меж судебных заседаний, даже позволяли побеседовать «по душам» с военными преступниками. Вместе со следственно-криминалистской группой я из Луганска выезжал в Мариуполь, Северодонецк, в Меловую, с рассвета до заката трясясь по разбитым дорогам через знаковые для нашего времени Новоайдар, Макеевку, Дебальцево, Донецк, Горловку, Купянск, Волноваху. Я даже начал различать профессии следователя и криминалиста, и познакомился с местными луганскими операми, девятый год то ненадолго снимающими армейский бронежилет, то вновь навешивающих поверх разгрузки «калаш», для которых «передок» и тыл давно неразличимы.

Диверсант из Мелового

Меловое – символ сегодняшней Новороссии: Меловое-Мілове – украинская половина большого посёлка, другая половина, через улицу Дружбы народов – русская заграница Чертково. Так сто лет местные и жили этой границей, жили от границы. Говорили по-русски, думали по-украински. Или наоборот. Но ни до Киева, ни до Москвы интересы меловских-чертковских равно не распространялись. Пока Луганская область не стала Луганской республикой. Тогда в ноябре 2014-го меловской погранотряд незалежной отбился от «сепаратистов», и местный отдел МВД переоделся в мундиры Национальной полиции. Ещё через три года прямо по Дружбе народов разнесли забор из колючей проволоки, проезды перекрыли, и все опять стали жить от границы, даже в чём-то лучше прежнего. До самого 24 февраля 2022-го.

Однако наш разговор сегодня не о контрабандистах. Хотя недовольство лишённых суетного, но уже привычного приработка мужиков, хранящих в глубине шифоньеров «про всякий выпадок» жовто-блакытный прапор, а то и мундир с медалями, объяснимо. Объяснима и недоверчивость женщин к пришедшим русским, которыми пугали десятки лет, плюс родственные разрывы (мало ли братьев и племяшей воюет с той стороны?), плюс всеобщая безработица с мутными перспективами застрявших в южной распутице фронтов.

Выезд из Луганска в семь утра. Микроавтобус Следственного комитета, подгоняемый броневиком СОБРа, притормаживал на блокпостах, и меня опять и опять пробирала особая, сквозная теплота наскоро приветствующих друг друга вооружённых людей, незнакомых, но так доверчиво радующихся друг другу: «свои». Такое возможно лишь на войне.

Нас, СОБР, чуть раньше подъехавших луганских следаков и минёров встречали местные оперуполномоченные. Предстояло два задержания по подозрению в шпионской деятельности, а возможно, и причастности к попытке подрыва автомобиля районного прокурора. Это бывший меловской опер, затем прокурор, а ныне хозяин магазинчика стройматериалов,