Часовой памяти - Коллектив авторов

и находит отнорки самооправданию. Находит в обвинении всех и всего вокруг себя: в обстоятельствах, дисциплинарной подчинённости, а главное, в обвинении самих пострадавших – не в то время, не в том месте. Виновата судьба. Стрелявшие в свой народ будут винить в своих преступлениях народ, воевавшие против России будут всегда винить Россию. И потому дежурное под камеру «в содеянном раскаиваюсь» только гарантирует продолжение этой войны.

Пирожок подозреваемому

Мариуполь выкуплен Россией из неофашистского плена ценой неимоверной. И потому всё, что связанно с ним сегодня в официальных и частных новостях, зачастую воспринимается с ревностью: а стоило ли оно того? Строительство многоэтажек, транспорт, водопровод, поликлиники, библиотеки – ревность не к затратам, они, в сравнении с военными, вменяемы, а к реакции мариупольцев – понимают ли они, из чего их высвободили такой ценой? Действительно ли благодарны за освобождение, или их энтузиазм примитивно привязан к этим самым новеньким многоэтажкам и поликлиникам? Понимают ли местные, пережившие ад городских боёв, что они получают от пришедших русских? Или же они сами русские, настоящие, истинные – осознанно и выстраданно русские, гораздо более русские, чем те, кто, слава Богу, не познал, что такое жажда, голод и холод под минами и снарядами, кто не хоронил умерших на их руках родных и близких во дворах и на детских площадках? Нехорошая ревность старшего неблудного брата.

В Мариуполь из Луганска рабочая группа из следователя, криминалиста, трёх экспертов Военного следственного управления и прикомандированного крымского адвоката выдвинулась в шесть утра. Фордовский синий микроавтобус тянул напряжисто ровно, сотню с лишком держал легко, ловко обходя следы давних и свежих прилётов. Дорога неблизкая, и опытные службисты додрёмывали спинами к кабине – так не падаешь при резком торможении, мы же с адвокатом впитывали прокручивающиеся заоконные пейзажи, отмечая блокпосты на зачётных въездах-выездах Новоайдара, Макеевки, Дебальцево, Донецка, Горловки, Купянска, Волновахи. Цель выезда – следственный эксперимент, подтверждающий показания пошедшего на признательные показания военнопленного – убийцы мирных жителей. В «багажном отделении» микроавтобуса на самодельных полках всё необходимое – от металлоискателя до квадрокоптера. Лопатки, химприборы, макеты тел и оружия. Как выяснилось позже – даже бронежилеты и автоматы.

Дорога действительно получилась долгой, в конце концов и мы с адвокатом стали терять интерес к мелькавшим за окнами хатам и бронетехнике. Наконец-то прибыли – главный въезд на территорию металлургического комбината имени Ильича. Бывшего металлургического комбината. Здесь встретились-объединились с группой сопровождения подозреваемого ФСИН из Донецкого лагеря военнопленных и начали переговоры с дежурными охраны комбината из многославного отряда «Ахмат». Сверяли документы, уточняли состав допущенных и маршрут следования на закрытой территории. С маршрутом получалась проблема, ибо он зависел от памяти подозреваемого: где год назад дислоцировалась его рота, из расположения которой солдаты выступали на охрану периметра комбината.

Петляем по заводской территории в сопровождении охранников-чеченцев.

Кстати, нужно отметить – в качестве военной полиции чеченцы в зоне некавказской войны идеальны: они не вступают в сложности местной гражданской междоусобицы, когда непонятно, где брат, где сват, и кто в каких родственных или дружественных отношениях с детского сада. Дисциплинированные, равно ко всем недоверчивые – как полиция они совершенно на своём месте.

Километровые кварталы бетонных остовов избитых ракетами и снарядами цехов смежаются сложнейшими переплетениями разноразмерных ржавеющих труб. Полноценные многорельсовые железнодорожные узлы с застывшими составами цистерн и грузовых вагонов на фоне усечённых пирамид плавильных печей. Есть даже внутреннее автобусные маршруты. Конечно, «Ильич» потрясает масштабами былых производственных мощностей – а что тогда пятикратно превышающий его «Азовсталь»? Ржавчина, сажа, бетонная пыль, тусклые рамные соты выбитых стёкл. То там, то здесь отжатые к обочине остовы натовской и эсэсэсэровской бронетехники. И даже ярко-жёлтый, густо побитый автоматными и пулемётными очередями пассажирский автобус. Сколько же работы тут было для сапёров! Однако «улицы» уже расчищены от завалов, кое-где высятся строительные леса – комбинат подлежит восстановлению. А какая-то жизнь в нём и не прекращалась: стоит притормозить, как тут же из, казалось бы, глухой бетонной и железной мертвечины появляются кошки. Чёрные, рыжие, они выпрашивающе заглядывают в глаза, но разборчивы, так же в никуда исчезают, игнорируя предлагаемый крекер.

«Там был мостик, рядом медпункт» – мостиков над ж/д путями несколько, все похожи, но со второго круга всё же находим нужный. Обгорелый натовский броневик, по стене киоска «укропам за батю». Брошенные берцы, рваная армейская куртка, нарукавная синяя изолентовая повязка… В подвале под бывшей цеховой столовой – в штабе подразделения ВСУ – классика: столы, заваленные одноразовой посудой, пустыми банками и коробками, нары с гниющими матрасами и остатками одежды, по полу, меж пластика, бумаг и тряпья, множество использованных шприцов. И обязательный жовто-блакитный прапор. Теперь он трофей, а мне дарят сильно оцарапанную картонную иконку «Почаевскую» из разорённой поликлиники. Дома подреставрируют.

После фото- и видеофиксации показаний обвиняемого переезжаем с территории комбината в застройки частного сектора. Здесь он должен показать главное: откуда стрелял и как убивал мирных жителей.

Да, пользуясь моментом, местные делали вылазки на комбинат, мародёрствуя по силам. Но, с другой стороны, ведь не для преступного обогащения – а как и чем кормить детей во время войны? Нигде ведь ничем не заработаешь, и на гуманитарку не понадеешься – сколько-нибудь системная помощь возможна только при победе одной из сторон. Вот и свинчивали, обрезали, таскали на обмен спекулянтам всё, что помещалось в рюкзаки и сумки. Бывшие токари и электрики, маляры и лекальщики, литейщики и технологи.

Заметив группу из шести «мирных», двигавшихся в сторону комбината, подозреваемый сообщил по рации командиру, тот дал приказ «мочить». И подозреваемый, параллельным проулком бегом обогнав горе-воров, расстрелял в них весь боекомплект – четыре «магазина» – сто двадцать патронов! Двоих убил точно, остальные в темноте разбежались. Опять доложил, прося срочно поднести патроны.

Год назад, когда его привезли в Мариуполь, ему как раз исполнилось двадцать пять. Простоватый сельский парнишка, со школы взведённый пропагандой на неизбежную войну с «руснёй», после мобилизации прошёл курс молодого бойца, получил оружие и веру в безнаказанность. И вот – сто двадцать патронов в мирных жителей, для разгона которых хватило бы выстрела в воздух. Двоих убил точно. Подозреваемый, наученный лагерем военнопленных молчать, здесь на выезде возбудился, рассказывает и показывает всё в мельчайших подробностях, с каким-то даже доверием к нам. Криминалист и эксперты фотографируют, делают видеозаписи даже с квадрокоптера, ищут гильзы, следы от пуль. А я всё пытаюсь понять: эта неразвитая простота на самом деле позволяет не проваливаться в ужас содеянного? Ужас жить убийцей мирных, беззащитных, пусть по мелочи, от нужды приворовывающих. Жить убийцей… Что, совесть – крест только интеллигентности?

Последние протокольные формальности, уточнение показаний, подписание документов – следователь, адвокат и подозреваемый, сцепленный