Часовой памяти - Коллектив авторов

мы услышали тихий-тихий материнский шёпот, шип страшнее вопля: «Серёженьку все любили. Он был таким отзывчивым». Потом она выслушивала разъяснения, что перезахоронение на кладбище в гробу с надмогильным крестом для неё бесплатно, что документы получит на следующей неделе. А записку в церковь у неё возьмут сейчас. Наконец очнулась: «Бесплатно?» Всё, всё бесплатно, за счёт государства. Всё по-человечески.

Третье захоронение оказалось «пустышкой». Ну, не совсем пустышкой: в сосновом леске возле отбитого у ВСУ опорника осталась могила, как думали – погибшего здесь солдата. Переоборудовавшие под себя окопы и блиндажи великогородцы даже поправили её, когда она провалилась после зимы, – хоть и противник, но тоже воин. И вроде бы наши минёры осмотрели-прослушали-прокололи могилку, дав «добро» на вскрытие… но вместо тела там лежал фугас! Ржавчина подразъела взрыватель, да и разбежались мы мгновенно, так что уже через несколько минут лесок заполнился адреналиновыми хохотками. Оказывается, случается и такое.

К настоящему времени сотрудниками СКР установлены личности более двухсот погибших на Донбассе за эти девять лет, все найденные, и даже неопознанные, тела перезахоронены. По-человечески.

Татьяна де Вриз[28]

Цветы нашей жизни

Мы встретились на одном из московских вокзалов. В психологии есть такой эффект «случайного попутчика», когда незнакомец выкладывает тебе, как на духу, то сокровенное, о чём, при иных обстоятельствах, предпочитает не упоминать. Я с интересом наблюдала, как ловко мужчина средних лет управляется с мальчиком детсадовского возраста, как общается с ним, словно с равным, и как спокойно ведет себя ребенок. Вдруг мальчик уронил игрушечную машинку, та отскочила к моим ногам, и я, конечно же, подняла её и вернула владельцу.

– К маме, наверное, едете? – Спросила я мужчину, чтобы скрасить беседой ожидание. Мужчина вздрогнул и удивлённо посмотрел на меня. – Простите, если некстати, просто хотелось поговорить. Вы так здорово общаетесь с сыном, нечасто такое встретишь.

Мы разговорились, плавно прошлись по последним новостям, политическим и экономическим, коснулись темы воспитания детей, и много чего еще. Я, улыбаясь, спросила:

– Вы, случайно, не журналистом работаете? Такая осведомленность.

– Нет, я обыкновенный айтишник. Просто жизнь у меня последние годы интересно складывалась.

И затем он рассказал мне эту историю.

«Два года назад по утрам из зеркала в прихожей на меня глядел невысокий, крепкий мужчина с довольно привлекательным лицом, если бы не постоянное выражение некоей усталости. Я, Алексей Ковалёв, пять дней в неделю проводил, сидя в удобном кресле своего кабинета. Менеджер среднего звена в крупной московской IT-компании, я управлял проектами, которые уже давно перестали меня волновать. Экраны, цифры, ежедневные согласования – новые достижения уже не радовали, а превратились в серую кашу будней, барахтаясь в которой, я выгорел как спичка. К своим сорока годам не женился, не обзавёлся детьми и гордился этим, как человек, избежавший ловушки. „Дети – цветы жизни, – улыбался в ответ на вопросы друзей, – только пусть они растут в чужом саду“.

Женщин я делил на две категории. „Курицы“ – средней внешности, с простыми мечтами о муже, детях и уютной квартире, были скучны и предсказуемы, как расписание электричек. „Стервы“ – красивые, умные, с холодным блеском в глазах и амбициями, которые могли бы сокрушить горы, – отпугивали. От них я держался подальше, зная, что такие сожгут тебя быстрее, чем любая работа. Я встречался с девушками, но как только разговор заходил о свадьбе – исчезал, оставляя за собой лёгкий шлейф дорогого одеколона и, порой, неисполненные обещания.

В общем, жизнь текла ровно, но пару лет назад что-то словно надломилось внутри. Я всё чаще засиживался в баре, вертя в руках стакан с виски, и размышлял: „А что же дальше?“ Старые друзья всё больше отдалялись, занятые своими семьями, а я оставался один в своей аккуратной, но бездушной квартире с минималистическим дизайном. Дорогущий ремонт, на который я угрохал три своих зарплаты, больше не радовал. Где-то далеко шли войны, вершились события мирового масштаба, но здесь, в моём персональном мирке, было тихо, спокойно – и невыразимо скучно.

Однажды вечером в одной из соцсетей я наткнулся на сообщение о смерти друга детства. Дима Соколов, Димыч, с которым мы когда-то гоняли мяч во дворе. Димка был из тех парней, кто относится к жизни легко: он смеялся громче всех, он любил позвать друзей в гости или на рыбалку, и никогда не говорил о серьёзном. Он погиб на спецоперации, и, узнав о его смерти, я почувствовал, как внутри что-то сжалось, словно тугая пружина. Ночью никак не мог заснуть, а на следующий день позвонил в военкомат.

Психологи назвали бы этот экспромт „выходом из зоны комфорта“. На фронте всё было иначе. Здесь не было времени на размышления, на сожаления. Зато были грязь, кровь, запах пороха и гул канонады, от которого звенело в ушах. Я, привыкший к своему стерильному офису, научился неплохо стрелять, ориентироваться по карте и не вздрагивать при каждом взрыве. Я видел разрушенные дома, лица товарищей, которые уже не вернутся, и глаза местных жителей, полные страха и усталости. Думал, что уже привык ко всему, а сердце моё зачерствело, как корка вчерашнего хлеба. Но однажды, входя в только что освобождённую деревню, я увидел на дороге, у края свежей воронки, тело молодой женщины. Её одежда была порвана, волосы спутаны, а руки раскинуты, словно она пыталась обнять землю. Мне и раньше приходилось видеть убитых гражданских – стариков, мужчин, даже детей. Я привык отводить взгляд и идти дальше, но в этот раз что-то остановило. Тихий, едва слышный звук, похожий на всхлипы, доносился из-под тела. Я подошёл ближе, и сердце неистово заколотилось. Женщина лежала, прикрывая собой что-то маленькое. Опускаюсь на колени, осторожно отодвигаю её холодную руку, и вижу – мальчик! Два, может, три года, не больше. Лицо чумазое, глазёнки огромные, полные слёз, но живые. Он был цел, мать успела закрыть его собой за секунду до взрыва. И тут я замер, что-то во мне треснуло, тот надлом, который был раньше. Как будто мир, который я знал, перевернулся с ног на голову. Всё, что раньше казалось важным – карьера, свобода, одиночество без обязательств – вдруг осыпалось с души, как разбитое стекло. И сразу стало как-то невыразимо легко. А этот маленький, дрожащий комочек жизни словно стал центром моей новой вселенной.

Я поднял мальчишку, прижал к груди, чувствуя, как тот дрожит. Мальчик уже не плакал, только смотрел на меня, словно пытался понять, кто этот чужой человек в пыльной форме. Подошёл я к ближайшему дому, и стучу в калитку так, будто от этого зависит моя жизнь. Наконец, дверь приоткрылась, и выглянула древняя старушка с лицом, похожим на смятый пергамент.

– Вы не знаете, чей