Они не пройдут! Три бестселлера одним томом - Иван Всеволодович Кошкин

Три молодухи и одна старая бабка, что не побоялись прийти среди ночи помочь схоронить по-человечески, не смели выть, и плакали молча, обмывая истерзанные тела. Лишь когда мертвых опустили в яму, Петр встал с колен и подошел к могиле. Взяв горсть земли, он бросил ее на завернутые в простыни трупы и отошел в сторону. Мужики закопали погибших и молча разошлись, уводя женщин. Лишь один, старик, задержался. Даже в темноте избегая смотреть в лицо Моторину, он сказал, что выдал свой. Односельчанин. В ту же ночь Петр ушел из деревни. Через два дня, на лесной дороге немецкий мотоцикл налетел на неведомо кем натянутую веревку. Водителю свернуло шею, а пулеметчика зарубил топором выскочивший из кустов бородатый мужик. Так у Петра Николаевича появились винтовка и пулемет, с которыми он и пришел в макаровский отряд. Партизанские разведчики, которыми руководил из лагеря раненый Чекменев, выяснили, кто выдал Моториных, и когда Петр узнал, что капитан с парашютистами собирается уничтожить полицаев в Борах, он подошел к командиру и, глядя ему в глаза, сказал: «С вами пойду». Чекменев только кивнул.

— Семен… Семен Пирогов, — хрипло сказал Моторин и уже громче повторил: — Пирогов Семен! Четвертого сентября выдал немцам на смерть Моториных: Марину, Петю и Сашу, и Жеребкиных: Софью, Олю и Таню. А сам в полицаи подался, иуда…

Люди на площади загудели. Чекменев подошел к четвертому.

— Я не убивал, — завопил вдруг тот и повалился на колени. — Не убивал я никого! Я отсюда, из Боров, кого хочешь спроси! Мне семью кормить надо… Товарищи…

— Точно, наш он, дурак, — крикнул кто-то из толпы. — Всего неделю как с ними…

— А детей и впрямь шестеро, настрогал, дурное дело нехитрое, — это сказал высокий дед, что подошел совсем близко. — Вы бы его оставили, товарищ начальник. Не убивал он.

— Не убивал? — громко спросил Чекменев, и площадь замолчала.

Капитан шагнул к полицаю и вдруг рывком поднял его на ноги.

— А приказали бы? Убил бы? — бешено крикнул он в белое, трясущееся лицо. — Ну, отвечай, сволочь? Стрелял бы?

— Нет! Нет!

Чекменев оттолкнул труса так, что тот грохнулся на спину. Капитан знал, что имеет право расстрелять этого вместе с остальными. Более того, он ДОЛЖЕН его расстрелять. Этот человек был полицаем, предателем, и неважно, зачем им стал — из-за каких-то обид, от страха, ради выгоды или ради семьи. Враг есть враг. Но Чекменев понимал: сейчас для людей, что собрались здесь — собрались сами, не по принуждению, партизаны олицетворяют СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Если он расстреляет полицая, который никого не убивал, — это, конечно, послужит хорошим уроком и предупреждением остальным. Но, с другой стороны, гораздо важнее сейчас доказать народу, что советские люди стоят за правое, справедливое дело. И тогда крестьяне будут видеть в них не врагов, а защитников, освободителей. Капитан подошел к елозящему по земле трусу и от души пнул его в бок:

— Пошел отсюда, сволочь, — приказал он.

Полицай вскочил и, шатаясь, побежал прочь. Чекменев повернулся к остальным.

— Именем советской власти, я, капитан Рабоче-Крестьянской Красной Армии Чекменев, приговариваю вас к смерти, — громко сказал он и вытащил из-за пазухи револьвер.

Продолжая движение, он быстро, но плавно поднял оружие и выстрелил Сазонову в лоб. Двое других, как по команде, бросились в разные стороны, однако ушли недалеко. С бешеным ревом Моторин прыгнул наперерез убийце своей семьи, сбил его с ног ударом приклада. Когда Пирогов попытался подняться, Петр Николаевич загнал патрон в патронник и выстрелил предателю в лицо. Жмыхов кинулся к забору, у которого стояли люди, стрелять было нельзя, но Говорухин вдруг выхватил кинжал, и, обхватив полицая за шею, рухнул с ним наземь. Через мгновение он уже стоял на коленях рядом с дергающимся телом иуды и вытирал лезвие об рубаху.

— Готов, — хрипло сказал он и убрал кинжал в ножны.

Толпа ахнула, и тогда Чекменев, хромая, вышел вперед.

— Слушайте меня, — крикнул он.

Люди замолчали.

— Немцы говорят вам, что они выиграли войну! Это неправда, Красная Армия сражается и победит. Немцы говорят, что они взяли Москву! Это ложь — вот, рядом со мной стоят товарищи, которые только три дня, как прилетели из Москвы!

Крестьяне загудели, Говорухин, чувствуя, что на него смотрят десятки глаз, расправил плечи и кивнул.

— Немцы говорят, что советской власти больше нет! — надсаживаясь, прокричал капитан. — Вот они мы! Мы — советская власть. И всякая сволочь, предатель, убийца, пусть знают — от расплаты им не уйти, как не ушли вот эти! И земля будет гореть у них под ногами!

Чекменев повернулся и, хромая, пошел к десантникам.

— По коням! — приказал он.

Забираться в седло с больной ногой было тяжело и мучительно, но капитан стиснул зубы и легко, словно здоровый, вскочил на коня. Вслед за ним полезли на коней остальные.

— За мной, — приказал Чекменев и, не оглядываясь, повел маленький отряд в лес.

* * *

Они ехали молча, впереди — Говорухин и Ратовский, Кривков все шевелил, морщась, в стремени подшибленной ногой, Чекменев и Моторин — замыкающими.

— Ну что, Петр Николаевич, — нарушил тишину капитан, — теперь легче?

Наверное, он не должен был спрашивать вот так, грубо, запуская пальцы в еще кровоточащую рану, но крестьянин смотрел как-то слишком спокойно, и Чекменев не выдержал.

— Да нет, Павел Алексеевич, — Моторин повернулся к командиру, и в глазах его была странная пустота, — не легче. Спокойнее. Я ведь все боялся… Боялся, понимаешь, что меня убьют, а он живой по земле ходить будет. А теперь не страшно. Теперь и помирать можно.

— А ну, стой, — приказал капитан. — Говорухин, спешиться. Посмотри, что у Кривкова с ногой, а то он весь изъерзался. Моторин, за мной.

Они отъехали от десантников шагов на сто, и Чекменев, развернувшись в седле, крепко взял крестьянина за плечо.

— Ты что это, Петр? — сказал он тихо. — Помирать собрался?

Еще лежа на топчане в землянке, капитан взял отряд в свои руки, и командир — бывший председатель колхоза «Красный путь» Макар Васильевич Игнатов молча подвинулся, уступая место опытному и молодому. Впрочем, Чекменев сразу сказал, что станет лишь начальником штаба — его не знают, так уж пусть все идет, как шло. Капитан разбил людей на взводы, организовал охранение и разведку, и партизаны, месяц почти сидевшие в лагере, не зная, что делать, начали понемногу оказывать сопротивление врагу. Дозоры сидели на дорогах, разведчики ходили по деревням, узнавая, где стоят немцы и полицаи. Трижды партизаны наносили удары, нападая на небольшие транспорты гитлеровцев. Моторин, черный от горя, дрался в каждой из этих