Они не пройдут! Три бестселлера одним томом - Иван Всеволодович Кошкин

берег до подхода 222-й стрелковой, которая, кажется, наконец нашлась. Часть засад комбриг передвинул на новое место, другие усилил. Понимая, что растягивать танки в цепочку — верный способ потерпеть поражение, Катуков пытался предугадать направление немецкого удара. Эта игра изматывала нервы, иногда хотелось просто плюнуть на все и, оседлав дороги, ждать врага на одном месте. Такие мысли Михаил Ефимович гнал прочь, и каждое утро штаб выдавал новый приказ, доводившийся до подразделений по радио, а там, где не было радио, — выбивающимися из сил делегатами связи, из-за непролазной грязи пересевшими с мотоциклов на неведомо где добытых лошадей.

* * *

Наконец 26 октября Катуков получил приказ выступать — четвертая танковая переходила в распоряжение генерал-лейтенанта Рокоссовского, командующего 16-й армией. Сильнейшая армия Западного фронта оборонялась на Волоколамском направлении, и туда, на Звенигород, к станции Чисмена, своим ходом двинулись танки и машины бригады. Мотострелковый батальон остался поддерживать 222-ю стрелковую дивизию, три «тридцатьчетверки» удержал при себе штаб вышедшей из окружения 5-й армии.

Дорога была ужасной, собственно, дороги не было вовсе. Понимая, что грузовики навсегда утонут в этой грунтовке, превратившейся в болото, комбриг отправил большую часть своего автопарка дальним кружным путем, аж через Москву, оставив только автобусы штаба. Но даже танки ползли по раскисшей земле со скоростью пешехода. Иногда тяжелые машины буквально садились на днище, и тогда танкисты выпрыгивали в грязь, лопатами раскидывая бурую жижу. Там, где дорога все-таки побеждала, экипаж привязывал к гусеницам бревно, и «тридцатьчетверка» с ревом, выбрасывая клубы вонючего дыма, словно раненый человек, что ползет, упираясь в землю локтями, вытягивала себя на длину корпуса. Бревно вытаскивали из-под кормы, и все повторялось сначала — рывок за рывком.

Больше всего комбриг боялся за КВ — если тяжелый танк застрянет по-настоящему, его придется бросить. Сорок шесть тонн можно выдернуть только десятком тракторов, а в ремонтно-эвакуационной роте было только четыре «сталинца»[14], да и те безнадежно отстали. Водители КВ и «тридцатьчетверок» были освобождены от любой работы — когда экипаж вылезал из танка, чтобы в очередной раз нырнуть в холодное месиво из снега и грязи, механики оставались на месте. Закутавшись в полушубки (только на остановках до них доходило, что в машине — лишь плюс два по Цельсию, на ходу от чудовищного напряжения было жарко даже в гимнастерках), мехводы сидели, клюя носом, и лишь боль в мышцах не давала заснуть по-настоящему.

Поздно вечером двадцать седьмого октября бригада на последних каплях топлива вползла в Истру, и комбриг сделал остановку. Нужно было раздобыть горючее — дизельное топливо для «тридцатьчетверок» и КВ, авиационный бензин для легких БТ. Но даже и без этого Катуков задержался бы в городе — люди нуждались в отдыхе. День, ночь и снова день непрерывной изматывающей работы сделали свое дело, танкисты валились с ног. В таком состоянии не то что идти в бой — просто продолжать марш было опасно, и полковник принял решение дать экипажам четыре часа на проверку машин и отдых. Тем временем штаб был отправлен на поиски горючего. Комендант города, сам уже трое суток не спавший, заплетающимся языком подтвердил: да, склады в городе есть, но без приказа он топливо не отдаст… В конце концов после долгих споров и угроз бензин и солярка были получены, и Катуков, еле сдерживая бешенство, приказал начать заправку. Топливозаправщиков не было, и танкисты ведрами заполняли бездонные баки. Тем временем начальник политотдела поднял на ноги местный партхозактив, какой еще не эвакуировался, так что через час для экипажей уже готовилась каша в одной из городских столовых.

* * *

Экипаж Петрова закончил заправку одним из первых. Отогнав машину в сторону, Осокин вылез из танка, держа в руках отрезок железного прута, добытый где-то в Кубинке. Присев у правого ведущего колеса, он принялся счищать начинающую уже понемногу подмерзать грязь.

— Ночью морозит, — ответил водитель на невысказанный вопрос командира. — Схватится — и гусеница слететь может. Или трак лопнет.

Петров молча снял с борта лом и начал чистить левую гусеницу. В башне возился Безуглый, выясняя, хватит ли кабеля — протянуть от гнезда ТПУ командира до места наводчика, Протасова отправили с котелком за кашей.

— Командир, я все поговорить хотел… — внезапно сказал Осокин.

С полминуты оба молча отбивали куски замерзшей земли, наконец старший лейтенант не выдержал:

— Хотел — так говори.

— Я про наводчика, про Женьку, — пояснил водитель и снова умолк.

— Наводчик дерьмовый, я сам знаю, — не дождавшись продолжения, ответил Петров. — Другого — нет. Что еще?

Сказал — и сам устыдился беспричинной резкости в голосе.

— Вась, извини, вырвалось.

Старшему лейтенанту перед ефрейтором извиняться, конечно, не положено, но Петров даже не думал об этом. Водитель давно уже стал для командира кем-то вроде младшего брата, не по годам, правда, рассудительного и с характером.

— Я вот как раз об этом. — Осокин, похоже, уже обрабатывал ленивец, голос доносился откуда-то спереди.

Работать ломом было неудобно, и старший лейтенант заметно отстал от механика.

— Ладно, договаривай уж, я из тебя клещами тянуть не буду.

Лом соскочил и чуть не улетел между катками.

— Зря вы на Протасова кричите, — механик обошел танк и теперь очищал ленивец на стороне командира. — Он от этого только сильнее пугаться будет.

— Да ну? — нехорошо удивился командир. — А что мне было его, расцеловать, что ли?

В три часа дня, когда бригада снова въехала в длинную лужу-озеро-болото на дороге, машина Петрова прочно села в бурую жижу. Приказав радисту и наводчику закрепить бревно на гусеницах, старший лейтенант пошел промерять глубину жидкой грязи перед «тридцатьчетверкой», водителю было велено оставаться в машине. Закончив с промером, командир вернулся к танку, увидел изгрызенный траками ствол сосны, прилаженный вроде бы где положено, и приказал начинать. «Тридцатьчетверка» заревела, выпуская клубы синего дыма, гусеницы провернулись, и тут же выяснилось, что все не слава богу. Безуглый свой конец прикрутил тросом намертво, а вот Протасов сплоховал — крепление звонко лопнуло, и бревно моментально утащило под днище. Петров оказался в весьма незавидном положении: танк по-прежнему тонет в грязи, кругляк достать не представляется возможным, колонна стоит, и сзади уже подбежал озверевший от всего этого безобразия Бурда. Дерево взяли с задней машины, из лужи выбрались и даже бревно свое выручили, но когда экипаж залез в танк, командир наконец дал волю гневу. Долго орать было невозможно — устанешь перекрикивать дизель, поэтому старший лейтенант ограничился несколькими короткими емкими фразами, напоследок пообещав за повторные акты саботажа арестовать Протасова и передать в Особый отдел. Сейчас, вспоминая,