Испания в огне. 1931–1939. Революция и месть Франко - Пол Престон

варварством». Слова Санхурхо, похоже, должны были оправдать последующую месть Гражданской гвардии. Что еще важнее, его отождествление испанского сельского пролетариата с мятежниками Рифа показало, сколь мало армия чувствовала, что ее работа заключается в защите испанского народа от внешнего врага. «Врагом» для нее явно был испанский пролетариат. В этом смысле менталитет высшего командования из африканистов отражал одно из главных последствий колониальной катастрофы 1898 года. Правые справлялись со своей травмой из-за утраты «реальной» заморской империи за счет того, что «интернализировали» империю, обратив ее вовнутрь; теперь сама метрополия и была для них империей, а пролетариат – подчиненной, колонизированной расой.

Еще до того, как кабинет министров успел обсудить ситуацию в Кастильбланко, люди Санхурхо учинили кровавую месть, в результате которой погибло восемнадцать человек. Через три дня после Кастильбланко Гражданская гвардия убила двух рабочих и ранила еще троих в Саламеа-де-ла-Серена (Бадахос). Два дня спустя застрелили одного забастовщика и ранили еще одного в Кальсада-де-Калатраве, затем еще одного – в Пуэртольяно (обе деревни в Сьюдад-Реале). Двое забастовщиков были убиты и одиннадцать ранены в Эпиле (Сарагоса), и еще двое убиты и десять ранены в Хересе (Валенсия). 5 января произошел наиболее ужасный инцидент: двадцать восемь гражданских гвардейцев открыли огонь по мирной демонстрации в Арнедо, небольшом городке в северной кастильской провинции Логроньо. Несколько рабочих были уволены с местной обувной фабрики в конце 1931 года за принадлежность к ВСТ. Во время публичного протеста Гражданская гвардия открыла огонь, убив рабочего и четырех случайных прохожих, в том числе двадцатишестилетнюю беременную мать, с которой погиб также двухлетний сын. Еще пятьдесят горожан были ранены, в том числе много женщин и детей, включая грудных младенцев. В течение следующих нескольких дней еще пять человек умерли от ран, и многим – среди них пятилетний мальчик и вдова с шестью детьми – пришлось ампутировать конечности.

Затем, в начале 1932 года, с большой жестокостью была подавлена забастовка анархистов, особенно в Альто-Льобрегате в Каталонии. Последовали аресты и высылки. Рабочие-анархисты и социалисты были просто в ярости, между тем как убежденность правых в том, что Республика означает только хаос и насилие, осталась непоколебленной. Тем не менее необходимость реформ была слишком очевидна, особенно на сельском юге, где, несмотря на посулы аграрной реформы, условия оставались жестокими. По всему югу многие землевладельцы объявили войну республиканско-социалистической коалиции, отказавшись возделывать поля.

Ответ крупных землевладельцев на реформы был быстрым как на национальном, так и на местном уровне. Сети их печатных изданий извергали пророчества о гибели, которая последует в результате правительственных реформ, в то время как сами они просто продолжали вести себя так, будто никакие декреты никогда не принимались. Заходясь в брани, организации землевладельцев демонстративно умалчивали о том, что меры социалистов по большей части оставались, скорее, надеждами, изложенными на бумаге. Какие-либо механизмы, с помощью которых в изолированных деревнях юга можно было бы обеспечить выполнение новых декретов, фактически отсутствовали. Социальная власть оставалась у владельцев – ведь никаких других работодателей практически не было. Гражданская гвардия, умело пестуемая высшими сельскими классами, сохраняла лояльность им. Депутаты-социалисты с юга регулярно жаловались в Кортесах на неспособность провинциальных гражданских губернаторов применять правительственное законодательство и обязать Гражданскую гвардию встать на сторону батраков, а не землевладельцев.

Весь 1932 год НФРЗ упорно трудилась, чтобы сдержать растущее отчаяние своих рядовых членов на юге. Вот-вот должны были принять аграрную реформу, и землевладельцы не спешили инвестировать в свою землю. Закон об обязательной обработке фактически игнорировался, и рабочих не нанимали для весеннего сева. Батраков не брали на работу на том основании, что они были членами профсоюза земледельцев. Тем не менее НФРЗ продолжала придерживаться умеренной линии и призывала низовых активистов воздерживаться от проявлений экстремизма и не ожидать от предстоящей аграрной реформы слишком многого. К сожалению, особо уповать на закон не следовало, поскольку его осторожные положения были составлены для Марселино Доминго, нового министра сельского хозяйства, консервативными агрономами и юристами по имущественным вопросам. После мучительно медленного продвижения через Кортесы (с июля по сентябрь) предусматривалось создание Института аграрной реформы для надзора за разделом поместий площадью более 56 акров (22,5 гектара). Таким образом, мелким землевладельцам севера он не дал абсолютно ничего. Более того, уловки, используемые землевладельцами, чтобы укрыться от учета своих владений, вкупе с тем обстоятельством, что в положении закона о реформе обнаружилось множество лазеек и исключений, гарантировали, что и для рабочих юга в нем было мало прока. Ларго Кабальеро назвал закон «аспирином для лечения аппендицита». Закон не смог ни умерить революционный пыл деревни, ни тем более смягчить враждебность правых землевладельцев по отношению к Республике.

Другим вопросом, вызывавшим яростную оппозицию Республике, был статут каталонской автономии. Статут, обеспечивающий каталонцам свой парламент Женералитат и контроль над местной администрацией, был расценен армией и консервативными классами как атака на национальное единство. В Кортесах решительный Асанья боролся с правыми депутатами. На самом деле составленный коалицией во главе с Франсеском Масией, непримиримым каталонским националистом, статут каталонской автономии был далек от максималистского варианта, который вызывал наибольшую тревогу у мадридских политиков. Тем не менее они не хотели предоставлять Женералитату, и особенно Масии, хоть сколько-нибудь реальную автономию. Они считали его партию, «Эскерру», недолговечной оппортунистической коалицией, жизнеспособность которой зависела от голосов рядовых членов НКТ. Все это не помешало правым представить кабинет Асаньи как одержимый уничтожением векового испанского единства. Однако самым мощным оружием в арсенале правых оставалась религия, и в известном смысле это произошло по неосторожности республиканцев и социалистов. Действительно, в различных проявлениях антиклерикализма можно было легко найти оправдание всеобщей враждебности к Республике. Масштабы народного антиклерикализма нетрудно было понять, учитывая историческую связь Церкви с наиболее реакционными элементами испанского общества и их легитимацию Церковью. Однако рядовые католики серьезно страдали от многих мер, которые ущемляли не столько институциональную Церковь, сколько коллективные ритуалы, столь важные во многих проявлениях провинциальной жизни. Муниципальным властям было запрещено делать финансовые пожертвования Церкви или финансировать ее праздники. Во многих городах и деревнях запрет религиозных процессий выглядел неоправданно провокационным. Когда же процессии все-таки устраивались, они часто сталкивались с новыми светскими праздниками. В Севилье опасение подвергнуться нападениям привело к тому, что более сорока традиционных братств отказались от участия в процессии Страстной недели в городе. Многие, но не все, члены братств были активистами «Народного действия» и Карлистской традиционалистской евхаристической общины. В этой взрывоопасной обстановке популярность обрело выражение «Севилья-присномученица» – несмотря на то что республиканские власти приложили все усилия, чтобы процессии состоялись. Эта тема стала предметом политических манипуляций, целью которых было разжигание враждебности к Республике, якобы поощряющей преследования верующих.

В январе