Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

на сумасшедшего или убогого, отставив на край стола кружку с чёрно-коричневой тягучей жидкостью. За бесплатно сунуть голову в преисподнюю, где каждую секунду тебя могут нашинковать свинцом и отправить каяться к архангелу Гавриилу – это было выше его понимания.

– Ну и дурак ты, братец. Будешь? – Он кивнул на кружку с чифирем.

– Не откажусь.

Чифирить по молодости приходилось, только баловство это было, а нынче сердечко-то поизносилось, поберечься бы, да только его предложение – это проявление доверия. Это жест: тебя приглашают в свою «стаю».

– Ну что ж, давай вживайся в ткань, спрашивай, а мы посмотрим, что ты за фрукт и с чем едят. – Лось цедил сквозь жёлтые зубы густой чёрно-коричневый обжигающий настой.

Сначала мы молча сжигали нёбо чифирем – несусветная горечь вприкуску с терпкой сигаретой, и сердце билось пойманной в силки птицей, потом сначала перебрасывались односложно и куцыми фразами, а затем ниточку ухватили – и потёк ручейком неспешный разговор. Говорили о погоде, об иссушающей жаре, от которой плавился мозг, о том, что здесь живёшь на инстинктах и появляется звериное чутьё опасности. Ещё мины не вышли из стволов укроповских миномётов, а тебя уже вдавливает в землю за секунду до вздымающейся от взрывов земли. Ротный говорил, что укры попритихли, как только узнали о появлении «кашников», и что хорошо бы взять холм слева – хоть и с пупочку величиной, зато обзор даёт, да и траншея сразу же в разряд второй линии переходит.

Тактик из меня хреновый, но я старательно оглядывал едва возвышающуюся над степью всхолмлённость и согласно кивал. Хотя моё мнение ему было до лампочки: это он так, чтобы я «в ткань вжился».

Иные жаждут военкора, спешат наговориться-исповедаться, душу излить или порисоваться, а Лось морщится и гримасничает, словно лимоны ест один за другим, и конца этому «счастью» не видать. Ему не хочется славы и известности тоже не хочется – ему нужен конец этой войны. Он желает, чтобы его бойцы встретились со своими матерями, женами, детьми. Он хочет одного: чтобы не было больше войны, а ещё чтобы не было больше хохлов.

Мы вышли из подвала, который мужики привычно называют «блинчик»[34]. Солнце шпарило во всю мощь, придавливая жаром к иссушенной земле. Сразу жажда ободрала горло, но вода осталась в «блинчике». Достали сигареты, закурили, но дым застрял в горле, осадняя его горечью.

Под навесом у сарая, рассевшись на корточках, молча и сосредоточенно курили бойцы. По всему «кашники» – сухие лица, сами поджарые, взгляды искоса. «Милого узнаю по походке», а зэков по манере сидеть на корточках. При каждом удобном и неудобном случае. «Иной и пяти минут не выдержит, затекут ноги, колени не распрямить, а они могут и час, и два сидеть “в позе орла”, да еще гуськом круги нарезать», – пронеслось в голове. В мою сторону они не смотрели. Я им был неинтересен. Я вообще был из другой жизни, в которую они решили вернуться, начисто расставшись с прежней, но были пока в пути.

– Слушай, ротный, а почему вот у тех, что на корточках сидят и стену сарая спинами шлифуют, на кистях то белый, то красный шнурок, а то и вообще два сразу? Или это так, фенечки для прикола?

– Помнишь у Цоя: «группа крови на рукаве, мой порядковый номер – на рукаве, пожелай мне удачи в бою…». У них группа крови на рубашке, номер – на жетоне, а насчёт удачи – это уже как Господь распорядится. Это амбрелла, эдакая каста отверженных. Берсерки, отчаянные и бесстрашные. Там, где никто не пройдёт, идут амбрелла. У кого гепатит неизлечимый, у кого СПИД, у кого еще какая-нибудь сказочная хреновина. Настроены на смерть они – и так уже одной ногой на том свете, ещё остался лишь шажочек. Но для меня это самая что ни на есть ударная сила. А вообще-то, амбрелла – это чёрный юмор «Оркестра».

Наш разговор прервал голос, вырвавшийся из динамики «азарта» на груди ротного. Пока он говорил по рации, я отошел в сторонку, достал из рюкзака блокнот с ручкой и переложил их в карман «разгрузки». Командир подозвал одного из сидевших у сарая, что-то сказал ему, тот вернулся к своим, и они, поднявшись, торопливо скрылись за углом.

– Что-то случилось? – полюбопытствовал я.

– Да нет, обычная работа. Комбриг просил разведке встречу обеспечить. Не в урочное время выходят, пошли в обход минного поля, вот амбреллу навстречу и послал.

* * *

Теперь уже бывший посёлок на картах отмечен как ротный опорный пункт. Все укрепления – окопчики да сдвоенные-строенные ячейки между домами, а еще подвалы, в которых укрывались при обстрелах. Самый мощный укреп – это желательно не до конца разрушенный кирпичный дом с цоколем, в котором пробивали амбразуру и получался вполне приличный дзот или даже дот.

От блиндажа ротного до «передка» три сотни метров скорбной сельской улицы с полуразрушенными или подчистую стёртыми домами и постройками. Прямо за околицей начиналось минное поле – иссушенная до соломенной ржавчины часть степи, засеянная вперемежку противопехотными и противотанковыми минами вкось и поперёк сначала украми, а когда их выбили, то и нашими. Поскольку бригады менялись, то схемы полей никто не составлял и лишь сапёры поначалу наугад «подсевали», а после двух подрывов махнули рукой: будь что будет.

Слева, метрах в трёхстах, перпендикулярно траншеям вольно гуляла редкая посадка со срезанными верхушками, давно прореженная взрывами да пулемётами. Она то устремлялась ровной строчкой в направлении вэсэушников, то вдруг виляла влево, затем вправо и вновь прямо. То ли еще в советскую давность сажали под трактор с пьяным трактористом, то ли подпахали-подрезали неровно края, и получилась лесополоса с загогулинами. Справа голая, как русская правда, пожухлая однотонно-охристая степь, всхолмленная вдали терриконами в сизой дымке.

Укры не лезли – тоже надеялись на «минку»[35]. Бои перешли в дремлющую фазу боёв местного значения и стороны лишь изредка играли в пинг-понг, посылая друг ругу пулемётные очереди и мины: наши восемьдесят вторые, а укры – шестидесятые польские, подлые в своей бесшумности.

Но фронт не спал: по ночам ходили через линию окопов и наши, и укроповские разведгруппы с разной удачливостью, минировали дороги, смотрели, засекали, наводили, а если везло, то брали «языков», все больше сморенных сном на постах.

Вот и на этот раз посланная комбригом разведка третьи сутки шарилась по ближним тылам, высматривая и нанося понятные только посвященным тайные знаки и символы на карту. Чтобы по возвращении в оперативном отделе штаба поколдовали бы над ней и