Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

Третьи сутки они оставались незамеченными для врага. Третьи сутки они спали «на кулаке» по два-три часа, и мозг от усталости отказывался работать и фиксировать увиденное глазами. На третьи сутки у них закончился сухпай и теперь оставалось по паре галет – весь НЗ[36]. Командир приял решение выходить, но перед выходом ближе к линии фронта разжиться «языком». Непременно и безотносительно к любой ситуации.

* * *

Разведгруппа не вышла в контрольное время к сухой старице. Сапёры прождали до рассвета и ушли лишь с запылавшей зарёй, окрасившей узкую полоску неба, падающей за горизонт, и вновь установив на тропе мины. Комбриг смотрел на карту, словно искал в ней ответ: где? Где? Где разведгруппа и почему она не вышла на связь? Звуки стрелковки не порвали в клочья ночь, и никто из дозорных не слышал стрельбы. Значит, боя при выходе не было: либо не успели до рассвета выйти к фронту, либо что-то помешало и они залегли, либо… А вот о другом «либо» думать не хотелось.

Разведчики

Командир разведчиков не включил рацию: запеленгуют – и тогда всё, точка, не выбраться. Немногим за полночь они взяли «языка» в прифронтовом посёлке – всего-то пяток километров от фронта. Бредущего по улице слегла оглушили и оттащили за угол сарая, где перемотали скотчем руки за спиной и им же заклеили рот, недвусмысленно пригрозив, что, если будет брыкаться – порешат. «Язык» покорно закивал головой в готовности выполнять все указания, лишь бы в живых оставили.

Выбраться из посёлка не удалось. Можно было, конечно, выскользнуть, но по центральной улице стали входить машины, автобусы и бэтээры, выбрасывая привезенных ими солдат, и расползались по улицам в ожидании других, которых нужно было забрать и увезти. Взять из прибывших при ротации «языка» – удача, о которой можно только мечтать, и командир решил остаться.

Вчистую сработать не удалось: «язык» попался дебёлый, заорал и, сбитый на землю, закрутился юлой, пока не погасили ударом приклада. Шум был достаточно красноречив, и из темноты ударили очереди.

Бежали, спотыкаясь в темноте и падая, таща не только двух «языков», но и двоих раненых. Спасло то, что бросились не к линии фронта, а в тыл к украм.

Рассвет застал их километрах в десяти от линии фронта. Вроде и немного, пару часов ходу, да только кругом враг. Затаиться бы, дождаться ночи и тогда идти, но раненые силы теряют и сами уже изрядно вымотались.

Их обнаружили уже на краю заминированного поля. Небольшое такое поле, метров двести глубиной, а за ним наши траншеи. Обходить сил уже не осталось, да и на сколько оно тянется – никто из них не знал, идти же к своим по минам – гарантированная смерть. Связались по рации, доложили, и комбриг распорядился ждать эвакогруппы.

А за спиной в трёх сотнях метров позиции укров, через которые им удалось проскочить, пройти, проползти, тенями просочиться. Но теперь всё, лафа кончилась. Теперь счёт на минуты, а то и на секунды: сейчас их «срисуют», доложат кому следует, и кто-то, радостно потирая руки, отдаст команду, и накроют для порядка минами, а потом пошлют группу захвата собрать едва живых раненых и контуженных разведосов. Так что ждать здесь – это агония самоубийцы.

Может быть, и дождались бы, да только не судьба… Двое залегли, взяв в прицел и посадку, и терриконы, и опорник укров. Один лёг у «языков», сорвал травинку и, зажав её между зубами, буднично сказал:

– Заорёте – кончу. Дёргаться будете – тоже кончу. Ножом. Как свиней.

Не поверить ему было нельзя: слишком равнодушно произнёс и веско. И взгляд ничего не выражающий, пустой, такому что человека зарезать, что курице голову свернуть.

Командир достал нож и пополз к нашим позициям, щупая землю лезвием. Снял одну противопехотку, ещё одну, ещё… На пятой с подвыванием и свистом легла первая мина в сотне метров. «Началось», – мелькнуло и у разведосов, и у «языков». «Господи, спаси и сохрани. Господи…»

Вторая вздыбила землю немного ближе, но даже не слышен звук стригущих траву осколков. Мины ложились вразброс, и командир подумал, что наверняка укры просто отсекают им пути и берут в полукольцо: на поле разведосы не полезут, а так прижмут к кромке и будут брать.

Командир поднял голову, посмотрел на совсем близкие наши траншеи – на десяток метров меньше, чем было до того, как он начал разминирование: нет, не успеть, не добраться.

А амбрелла, посланная комбригом на выручку, уже вышла к границе поля и лесопосадки, чтобы по ней обойти мины и вытащить разведгруппу. Оставалось всего с полкилометра…

* * *

Сидевшие в траншее «кашники» не знали ни о разведгруппе, ни о приказе комбрига. В тээрки[37] они засекли разведосов еще минут двадцать назад, когда те пробирались к линии фронта. Видели, как двоих «языков» – легко узнаваемы по закрывающему рты скотчу и связанным рукам, положили на землю, и рядом пристроился один с автоматом, как еще двое ковылявших, поддерживая друг друга – видимо, раненых, кулями свалились на траву и замерли, как двое других развернулись лицом к вражеским позициям и как ещё один пополз по минному полю, втыкая перед собою в землю лезвие ножа.

Они смотрели, курили, и старший с позывным Куга с резко очерченным лицом и глубокими бороздами по щекам проскрипел:

– Разведосы причалили. За час, пожалуй, на животе борозду запашут, если раньше их укры не достанут.

Он едва успел проговорить эти слова, как мины взрыхлили землю.

– А вот теперь достанут. – Он выругался, сделал пару глубоких затяжек и бросил сигарету под ноги, придавив её берцем. – Надо идти.

Он забросил автомат за спину, взял пучок коротких щупов и, легко выбросив сухое, мускулистое тело из траншеи, зашагал по полю. Шел неторопливо, смотря под ноги, втыкая по границам проложенной им тропы щупы и раскладывая извлечённые им мины.

Из траншеи поднялась дюжина «кашников» и молча пошла на заминированное поле. На глазах ведь разворачивалась трагедия разведгруппы, понимали, что погибнут ребята, но не могли допустить этого. Поднялись и пошли цепочкой след в след: первый, второй, третий… Без приказа вышли из траншеи. Без приказа на смерть пошли во имя жизни. Молча.

Куга подорвался первым, когда прошёл почти полсотни метров. Отброшенный взрывом, он лежал на спине, глядя в плывущие облака, и жизнь истекала из него вместе с кровью, хлеставшей из обрубков оторванных ног. Шедший вторым молча переступил через него и, так